См. статью «Любовь» - Гроссман Давид

Он смотрел на ребенка с умилением и сочувствием, в которых уже угадывалась любовь, и лопасти боли и наслаждения тяжело ворочались в его старом сердце и растапливали сухие глыбы безразличия и отчаяния, и опять — как всегда, против его желания, вопреки его убеждениям, вопреки всему, что он знал об этом мире и населявших его двуногих, обо всей этой поганой жизни, которая вообще не стоит того, чтобы называть ее жизнью, — опять проклевывались в нем свежие ростки надежды, наливались соками безумные мечты, распускались бутоны веры, и он молился…

Маркус: О том, чтобы на лице безмятежно спящего на спине ребенка навсегда сохранилась эта доверчивая открытость, эта страстная жажда жизни, эта прекрасная уверенность в своей защищенности и безопасности!

Фрид: О том, чтобы я не отравил его всей скопившейся во мне горечью и ненавистью.

Господин Маркус: И я тоже — всеми своими изысканиями.

Отто: Чтобы я оставил его смелым и мужественным, готовым верить в человека.

Фрид: Чтобы не был похож на меня, пожалуйста, пусть будет похож на нее, на Паулу.

Вассерман поднял глаза на Найгеля и сказал:

— Мы все молились только об одном: чтобы он окончил свою жизнь, так ничего и не узнав о войне. Понимаешь, герр Найгель? Так мало просили. Чтобы хоть один человек в этом мире, целиком проживший свою жизнь, от рождения до смерти, ничего не узнал о войне…