Катавасия в Анденнах - Виан Борис

Добавим также, что Альвабред с Нуващье виделись крайне редко, и у нас сложится точное чувственное представление об их отношениях.

Не успел электрический родстер застопорить, а безвкусно прикинутый лакей, одетый в строгую черную ливрею, не допускающую и намека на неуместную фантазию, уже распахнул дверцу перед двумя приятелями, которые вылезли с другой стороны, поскольку на дух не выносили, когда кто-то сует нос в их дела. Они поднялись по лестнице благородных пропорций, снизу доверху уставленной кадками с вялоползучей триппореей, словно вход в какой-нибудь тропический дворец. Адельфин сорвал мимоходом стручок душистой триппореи, и одурманивающий запах муската вперемешку с мускусом шибанул ему в голову. Сладострастно-красные образы пылали у него перед глазами, такими голубыми-голубыми, такими остекленевшими, покуда он карабкался по ступенькам в облачке подстегивающих чувственность ароматов. Нет стимулятора более бодрящего, на наших-то широтах, нежели триппорея: она придает существованию тот пикантный привкус, в поисках которого отважные путешественники отправляются в дальние страны, где в лесах перекатывается воплизмами звериный волапюк.

Наверху лестницы фасонистая горничная помогла двум закадычным дружбанам избавиться от верхней одежды. Белокурая малютка, со стреляющими намазанными глазами и развинченными бедрами, забрала у Адельфина пелеринку с кепкой и отняла у Серафимьо дождевик. После чего растворилась в коридоре с фиолетово-розовой подсветкой, а мужчины торжественно вступили в прихожую Баронессы де Какадур.

Раут был весьма представительным. Более одиннадцати светских тусовщиков напирали со всех сторон на тучные телеса каштановолосой де Какадур, втиснутые в футляр платья из чистого презерватина, со страшно откровенным вырезом на груди. Она гоготала без удержу и передышки, как кобылица со смешинкой во рту, и с надменной дерзостью таращилась в лорнетку на вновь прибывших. Не потому, что была хамовата, а по близорукости. Она очаровательно обелозубила Адельфина, которого признала за своего, но в упор не видела Серафимьо. Вот откуда, заметьте, начинается престранное приключение, подстерегавшее до поры наших безупречных во всех отношениях героев, историю похождений коих мы вознамерились поведать...

Оскорбленный в лучших чувствах, Серафимьо стал белее сахара. Однако одним тычком Адельфину удалось вернуть ему природный цвет лица. Оркестр настраивался. Хроматическая губная гармошка пережевывала томный фокс на мотив собачьего вальса. По ходу действия Серафимьо распознал седьмую по счету умственно отсталую, похожую на недотянутую седьмую в септаккорде, и, заключив здоровенную ярко-рыжую дебилку в объятия, безо всякого сопротивления увлек ее, вертя крупом, в вихрь спазматических телодвижений. Такая уж у него была манера танцевать. Адельфин сгреб Баронессу в охапку, и обе пляшущие четы принялись выкрикивать нечто непотребное и плотоядно вихлять бедрами в такт непристойному ритму, причем у дамочек от напряжения заблестели под мышками стеклянные бусины.

Поймав паузу в гармонических отвязках забойного оркестра, где лабали два музыканта, один из коих читал партитуру вслух, а другой, его слепой коллега, синхронно это дело озвучивал, Адельфин потащил своего другана в буфет.

— Ну? — поинтересовался он.

— Ты все равно не въедешь... — отвечал Серафимьо.

— А? Ну да, — согласился Адельфин, и впрямь ни во что не въехав.

— Эта женщина... Баронесса...

— Ближе к телу...

— А-а-а! — заревел Серафимьо. — Бывают мгновенья, когда тебя так и подмывает сказать!..

— Расслабься, чувак, — посоветовал Адельфин. — Пойдем лучше в укромный уголок. Посидим мирком, поговорим ладком...

— Толково сказанул, — сипло проворчал его собеседник.

Незаметно прихватив пять пузырей шампанского и уйму тарелочек с пирожными, Адельфин потянул своего собутыльника наверх, в места не столь приземленные.

Они с наскока миновали сотню ступенек и остановились на лестничной клетке второго этажа, ненавязчиво освещенной хрустальной чашей янтарного цвета, где воспроизводилась в мельчайших деталях и художественных подробностях левая грудь Пентесилеи, та самая, каковую она себе удалила, чтобы сподручнее было пускать стрелы из лука.

Мельком глянув на это произведение искусства, Серафимьо схватил Адельфина за руку, отчего тот выронил семнадцать миндальных печений и четыре ромовые бабы, и повел его к ничем не примечательной с виду двери, из-под которой не пробивалась полоска света. С большой долей вероятности можно было предположить, что примкнувшая к ней комната пустовала.

Свободным левым указательным пальцем Адельфин пощекотал рычажок щеколды, и дверь беззвучно отворилась. Приметив столик для игры в бридж, освещенный той же тусклой чашей с площадки, он выложил на него добычу, сходил подобрать с полу еще свежие пирожные и сбросил их в проем лестницы точнехонько на полированную черепушку отставного гвардейца-сапера, который как раз приступил к протиранию затылка стопкой противотуманно-гигиенических промокашек.

Затем он присоединился к Серафимьо в комнате, которую они решили аннексировать на неопределенное время, и закрыл за собой и не собой дверь на два поворота ключа.

Гвардеец-сапер потянулся за новой стопкой.

— Эта женщина, — продолжил мысль Серафимьо, имевший обыкновение брать быка за рога, — разбила мне сердце. Да и не женщина она вовсе, а скорее волынка, забытая на земле посланницей дьявола, блудливой чертовкой, приторчавшей от какой-нибудь звезды. Она вытерла об меня ноги. У, я отомщу!..

— Но... — вставил слово Адельфин. — Суждено ли мне во все это въехать?

— Держи карман!.. — заверещал Серафимьо. — С какой такой стати?.. Мы же с вами разной группы крови, вы и я!.. А это что еще за дела?!

Лампочки тухли одна задругой. В глубине помещения было уже темно, хоть глаз выколи.

— Хренотень всякая... — предположил Адельфин. — Продолжай.

— Когда я проходил мимо, то вся, вся плоть этой фри-гидины не затрепетала. Веришь или нет?

— Вот это круто, — признал Адельфин, стер тыльной стороной ладони несколько запутавшихся в мокрых усах шариков взбитых сливок и смачно рыгнул.