Один счастливый остров - Сунд Ларс

Да, мой добрый читатель, вот они: сыновья Коробейника.

На всем архипелаге Гуннарсхольмарна и окрестностях их зовут Санкт-Эриком и Санкт-Улофом. В именах сиих слышен плохо скрытый сарказм, ибо характер «мальчиков» явно не отмечен святостью и христианскими добродетелями. С уст приличных людей их имена срываются, лишь задев острый шип осуждения, прилаженный к кончику языка. Одним словом, молва давно уже обрекла Санкт-Эрика и Санкт-Улофа на искупление грехов за решеткой.

По дну лодки перекатывается пара пустых пивных бутылок. В ящике лежат три серебристых лосося с кроваво-пенными жабрами, а под ними — с десяток камбал, с которых еще капает морская вода. Этот, вне всякого сомнения, красивый улов, однако вызывает ряд вопросов. Насколько известно, ни Коробейник, ни его сыновья не владеют рыбопромысловыми водами — ни у Скугсшера, ни где-либо еще.

Вот Санкт-Эрик выжимает газ, меняет курс, и «бастер» скользит вплотную к южной крутой оконечности Скугсшера, где воды глубоки и не грозят посадить на мель. Скалы проплывают мимо, как кулисы вращающейся сцены. Серебристые чайки галдят и взмывают в небо с сердитыми хриплыми криками. По старой привычке Санкт-Эрик окидывает взглядом кромку воды: никогда не знаешь, что море вынесет на берег — свежие доски, соскользнувшие с палубы грузового судна, ящики, бидоны, буи, уплывшие сети; прошлым летом братья нашли даже полбочки бензина.

Но вдруг Санкт-Эрик поднимается над приборной доской, прикрывает глаза ладонью от солнца.

— Эй, Улли! Глянь, какой тюленище у берега! — зовет он брата приглушенным голосом, но достаточно громко, чтобы перекрыть шум мотора.

Санкт-Улоф, едва прицелившийся к одной из кружащих в вышине чаек, опускает дробовик.

— Где?

— Ну вон! У камня.

Санкт-Улоф берет бинокль и направляет его туда, куда указывает рука Санкт-Эрика.

— Да не тюлень это.

— А что ж тогда, черт его?..

Санкт-Эрик выключает сцепление, лодка скользит вперед по инерции и подходит к берегу. Рулевой точно оценивает расстояние и в нужный момент переключает мотор на обратный ход, так что нос лодки замирает в метре от странной прибрежной находки. Санкт-Эрик снова выключает сцепление, перешагивает через банки, пробираясь к брату, и перегибается через планширь.

Санкт-Улоф прав: это не тюлень.

Проходит несколько секунд, прежде чем мозг начинает воспринимать и обрабатывать то, что видят глаза.

Корпус лодки глухо ударяется о прибрежный камень.

— Мать твою! Да это ж мертвяк!

— Черт побери!

— Вот дьявол.

Братья умолкают. Взгляды встречаются. Каждый видит холодный отблеск страха в глазах другого. Оба одновременно отводят взгляд.

Проходят минуты, Санкт-Улоф говорит брату:

— Черт, Эрки…

И осекается.

Его голос все еще звучит так, будто нёбо выстлано наждачной бумагой, но уже помягче. Взгляд Санкт-Улофа устремлен куда-то вдаль, к самому горизонту. Но уцепиться там не за что. Взгляд беспомощно скользит над пустым морем, то и дело упрямо возвращаясь к тому, что лежит поблизости, несмотря на все усилия Санкт-Улофа. Снова набрав воздуха в легкие, он делает вторую попытку в надежде, что на этот раз слова выйдут тверже:

— Черт, Эрки… что нам делать-то?..

Санкт-Эрик не отвечает. Он опирается на планширь, не сводя взгляда с тела, лежащего в неглубоких прибрежных водах. Труп повернут лицом вниз, ноги чуть раздвинуты; кажется, это мужчина или мальчик, одетый в белую футболку и синие джинсы, босой.

— Что, если он из здешних… — хрипит наждачный голос Санкт-Улофа.

Санкт-Эрик по-прежнему молчит и тяжело дышит.

— Перевернем? Глянем, может, бумажник есть…

Санкт-Эрик молча качает головой.

Корпус лодки снова глухо ударяется о камень, мощный подвесной мотор вхолостую пенит воду, чайки кружатся и кричат. Тени птиц скользят по воде.

— Штаны у него знатные, — бормочет Санкт-Эрик себе под нос, не сводя глаз с синих джинсов.

Сыновья Коробейника отвезли его на Фагерё; завернутый в старый брезент, который нашелся в лодке, он вошел в гавань Тунхамн под вопли чаек-визгуний, плакальщиц прибрежных скал. В Тунхамне с давних пор был особый приют для таких молчаливых, холодных гостей, прибывших морем: серый, покосившийся, рассохшийся сарайчик без окон. Он стоял чуть поодаль, в зарослях крапивы, борщевика и купыря, где покоились старые лодки вперемежку с ржавыми моторами, скелетами отслуживших свое вёршей, старыми поплавками, ломаными веслами, прохудившимися канистрами, нефтяными бочками и прочим мусором, скопившимся за долгие годы.

Туда сыновья Коробейника его и отнесли, всю дорогу бранясь: тело оказалось много тяжелее, чем следовало бы, словно какая-то непостижимая сила тянула его к земле. Они положили бедолагу на пол сарайчика и укрыли брезентом; вышло криво: голые ноги торчали снаружи, белые, как стеарин, и светящиеся в полутьме.

Сыновьям Коробейника тут же стало тесно в одном сарае с телом, и они поспешили на свежий воздух. Но, выбравшись наружу, они застыли, не зная, что делать, и руки повисли вдоль тела, как забытые кранцы. По чести и совести, братья должны были заявить о находке в полицию, однако ни у кого из них не было ни малейшего желания связываться с представителями власти. Может быть, они решили, что уже выполнили свой долг, привезя тело на Фагерё — а ведь могли оставить там, где лежало (на самом деле такова и была их первая мысль — взять и сбежать).