Отцы и дети. 2.0 - Буйда Юрий Васильевич

Пройдут годы. Лена, конечно, повзрослеет, станет Еленой, допустим, Ивановной. Выйдет замуж. Возьмет с супругом и выплатит ипотечный кредит. Родит двух деток. Станет бабушкой. И всю жизнь она время от времени с теплой улыбкой будет вспоминать таинственного незнакомца, не позволившего ей раскроить голову о бордюр. Уверен, что образ рыцаря с благородными седыми висками, его загорелые залысины, голое пузцо, выглядывающее в промежуток между футболкой и солдатским ремнем, сигарета за ухом, жестянка «Ярпива» в руке, подслеповатые глазенки на двухметровом штативе, джинсы, болтающиеся на коленях, – все это врежется в ее память на всю жизнь.

А когда Леночке стукнет девяносто пять лет, она приедет к станции «Кунцевская» со своими правнуками и устроит вечер воспоминаний. Как та старушка из фильма «Титаник» вспоминала резвого Ди Каприо, так же пожилая Елена Ивановна будет вспоминать меня, мелькнувшего в ее жизни, будто мимолетное видение. Мой таинственный образ будет теплиться в ее сердце до последнего вздоха. И из жизни она уйдет все с тем же мерцающим в глазах вопросом: «Кто же это был?»

Ведь в жизни каждого нормального человека должен обязательно присутствовать какой-то особый глубокий смысл, недоступный и непостижимый даже самым близким ему людям.

Это случилось тем безумно жарким летом, когда гадюки боялись сойти с ума, ордынский суховей иссушил заливные луга, а рубиновые, изумрудные и гранатовые ящерки носились по плитняку давно разрушенной речной мельницы, пытаясь оставить те же следы, что их царственные предки-гиганты. Выгоревшее небо, в котором ленивой медузой термоядило древнее солнце, сорок дней не видело дождя, растрескавшаяся земля обморочно просила воды, в трещины рука уходила по локоть и не находила прохлады – лишь пыль и мертвые корни. И горячий ветер до горизонта, и дрожащее марево над полями, и Старый лес дрожал в том мареве, зеленой линией отделяя зеркало земли от зеркала небес, и лишь в Черном овраге, там, где по зеленому мху рассыпались янтарные бусы лисичек, в глубоком провале шуршал Марфин родник.

Убитая послевоенным лесосплавом река почти пересохла, спасение мы находим лишь в омуте под нашим домом. И сколько того омуточка – чаша в три моих, в четыре твоих роста, мне по плечи. Встать посреди парной воды, упереться в теплый ил и ждать, когда ты с берега нырнешь ко мне – все твои два роста. И мокрые ладони на горячие мои плечи, и ножками бедра оплетаешь, и теплыми губами моих горячих касаешься, и язычком, как ящерка, – и жар небес по макушке, и твои зеленые глаза против моих, и сладкая боль внизу, лишь водомерки бегут по водной ртути, голодный канюк кричит над горой, и кашка таким медом цветет, но не так сладко, как вкус твоей груди, лишь ключевая струйка пульсирует, бьется, вьется среди парной воды, толкает сердце – живи, Гриша, живи, пей время, пей женщину. Отпустить, поднять, держать тебя на воде, кружить, любуясь, разглядывая бесстыже, запоминая все, что ночью буду пить, целовать, ласкать, всем собой окружать, до стона, до тихого обморока, до горячего, сладкого пота – пей любовь, Гриша, пей, считай бессмертие по толчкам ее сердца, что стучит быстрее обычного, – то золотые корни плетутся, то волшебная роза, сестра Чернобыля, сильнее радиации, что сжигает небо, сжигает дальний лес, сжигает тебя сухим жаром. Она ложится на воду, она подставляет негритянский загар старому светилу, ее тень – ее сестра – скользит по дну; тебе – проплыть к берегу, вдохнуть пьяный дух камышей, ила, соснового бора, где стучит дятел, сладкой кашки, душистой материнки, что розовой пеной цветет под обрывом, беззвучно проскользить у самого дна, перевернуться, словно большой сом, и смотреть, на всю жизнь запоминать, как пузырьки из носа тонкой цепочкой поднимаются вверх, скользят по ее попе, по спине, по колышущейся гриве, и – всплыть.

– Бу!

– Что?

– Бу!

– А, это ты, Большой Медведь?

– Да, это я, Белка.

– Знаешь…

– Что?

– Я не хочу умирать.

– Ты не умрешь.

– Не хочу.

– Говорю же.

– Да?

– Да.

– Поклянись.

– Чтоб я сдох!

– Ага! Как ты можешь?

– А ты? Как ты можешь? Ты меня переживешь.

– Я больше не буду. Не говори так. Я действительно больше не буду. Обними меня.

– Я люблю тебя, Белка.

– И я тебя. Очень-очень.

Высоко-высоко над нашими головами плывет бурая пелена – за сотни километров отсюда горят торфяники, там беда, там жара, там люди в дыму, в чаду, там гудит огромный человечий муравейник, там наш завод работает в три смены, и люди, маленькие муравьи, своими маленькими, слабыми, мягкими ладонями сгибают броневую сталь в огромные колонны, там горят звезды патоновской сварки, там рождаются колоссальные реторты для будущих алхимиков; они зажгут рукотворные солнца глубоко под землей, разгонят дыхание смерти в циклоторонах, добудут вечный огонь, который не снился Прометею; они – это мы, только мы удрали, сбежали, исчезли – наш первый отпуск, мы играем в робинзонов в старой деревне на краю Старого леса.

Мы покупаем козье молоко у бабы Зины, малину – у бабы Нади, картошку варим свою – выкапываем мелкую из горячей земли. Весь дом – от пыльного подклета, до борова печи, от красного угла, где родители повесили старую икону на пальмовой доске, до разросшегося терновника – ягоды сладкие, перезревшие, в крапиву падают, но не такие сладкие, как твои губы, – весь столетний дом – только наш, он нас переживет, и детей наших, они же будут – будут обязательно, ведь мы же будем жить долго и счастливо, и ты не умрешь, ну же, что ты плачешь, дурочка, все хорошо, давай я тебе расскажу о грозе.

– Белка, ты знаешь, из чего тучи состоят?

– Из воды.

– Ага. А почему в тучах гроза?

– Дождинки?

– Не-а. Тучи – там, наверху, ближе к стратосфере, тучи состоят из снега.

– Из снега? Тучи? Поэтому они такие белые?

– Ну, не совсем. И вода отражает белый свет, и снег. Так вот, чтобы снежинка образовалась, нужны – что?

– Что?

– Ну же. Это же на лекциях было.

– У нас нет.

– Точно?

– Угу. Передай мне малину.