Покой мертвых - Шессе Жак

– Ну да, и мужики, и бабы заставляют связать их по рукам и ногам посередь бела дня в любое время года и даже предпочитают, чтобы был снег.

Хочется спросить: «А вы что же? А сторожа с железной дороги, а хозяин здешних мест?» Но я ничего не говорю, лишь смотрю на сухую траву вокруг могил и представляю себе снег. Завтра он обещал показать мне блокнот, я дал слово молчать. Вода залива внизу сверкает, переливается, небо и земля меняются местами, кажется вдруг, что озеро переместилось наверх, в небо над хребтами и снегом.

Позже сторож усаживается на скамье нового кладбища и разворачивает на коленях иллюстрированный журнал: видны фотографии голых женщин с выбритыми лобками, с грудями словно надутые шары – еще миг, и они взлетят.

Пока на чердаке было достаточно светло, я мог читать дневник, теперь он лежит на столе передо мной, а я медлю спуститься в единственную комнату, куда, не считая кухни, проведено электричество. Судебное разбирательство уже два дня шло своим чередом, завтра должно закончиться. Никому ничего не узнать ни о самом убийстве, ни о его причинах, ни о мыслях взятого под стражу человека.

Я снял шале на два месяца. По утрам ходил в суд, присутствовал при разбирательстве, приклеившись к дубовому стулу, как и тот тип, которого судят, – тупой болван, почти не раскрывающий рта, без страха перед чем-либо, без угрызений, он даже не понимает, где он и кто эти люди, которые вот-вот вынесут ему приговор.

Шале окружен рощицами, много папоротника, а далее до самых гор – трава. В первый же вечер сосед интересуется у меня по поводу суда и молчания подсудимого.

– Он сказал лишь одно: что не выносил, когда не мог расслышать ее.

– Кого?

– Эллу, призрак, называйте как хотите.

– Он только это сказал?

– Еще сказал, что ненавидит солнце на закате. Вообще вечернее солнце. Или что-то в этом роде. Председательствующий попросил его повторить, но он вдруг замер и умолк – ну, форменный истукан.

– В газетах об этом не писали.

– В газетах о таком не пишут.

На втором заседании председательствующий вернулся к тому немногому, что произнес обвиняемый, – это были даже не фразы, а обрывки, из них выяснилось лишь, что Элла, некий призрак, появлялась в основном по вечерам, на закате, только тогда ее можно было увидеть и попытаться не упустить из виду. «Убивают и за меньшее», – повторял авторитетно один из присяжных по выходе с заседания.

В этот второй день зал был настроен весьма враждебно: хмурые лица, суровые глаза, вчерашнего любопытства и след простыл, в зале уже витало «Да, виновен».

– Виновен?

– Да.

– Убийство преднамеренное?

– Да. Он знал, что убьет ее, ведя в такое пустынное место.

– С отягчающими обстоятельствами?

– Да. Он ударил ее несколько раз. Оттащил тело подальше от могил, чтобы было сподручнее, и даже отбросил один камень как недостаточно острый и воспользовался другим.

Во время заседания показали слайды: голова убитой, ее волосы все в крови, следы побоев, черная полоса на шее. Сперва ее били кулаком по лицу, затем камнем по голове. Суду было представлено два вещественных доказательства: куски мрамора, пронумерованные 1 и 2. Но смерть наступила в результате удушения. Во время показа в зале стояла гробовая тишина, шторы были задернуты, кто-то медленно комментировал («Секретарь, читайте»). Лампочка председательствующего оставалась во время чтения зажженной. Затем шторы подняли. Люди избегали смотреть друг на друга. Никто не фыркал, как после просмотра кинофильма.

– А обвиняемый? – интересовался тот сосед, который не ходит на заседания.

– Даже не шелохнулся. Смотрел на все не мигая – право слово, китайский болванчик. Это вызвало в присутствующих бурю негодования не меньшую, чем просмотр слайдов. Ах да, кое-что всех просто шокировало. На одном из кусков мрамора, которым он орудовал, был виден англиканский крест, хотя время его и не пощадило, сперва показалось, что он забит землей, но нет – он был чист: протерт, промыт. Этот крест с английского кладбища словно некое видение – просто ужасен.

– А вам приходилось посещать английские кладбища?

– Они повсюду одинаковы. С косыми крестами, похожими на кривые зубы, травой по пояс, всякой живностью по ночам.

– Животные, говорите?

– Но животные не так опасны, как кое-кто другой, вам не кажется?

У председательствующего было выражение лица отца семейства, напуганного увиденным. Присяжные были все как на подбор бесцветные, тусклые, такими же были и журналисты на скамье для прессы и их статьи, появившиеся в газетах на следующий день. Этого нельзя было сказать лишь об изображениях на экране… Да и об осужденном с его упорным нежеланием говорить.

В это время я тесно сошелся с одним индейцем, которого встретил на почте в Монтрё, что рядом с Центральным вокзалом: он оплачивал какие-то счета. С ног до головы в коже с бахромой, конский хвост, кольцо из голубого стекла на шее. Он мне рассказал, что уехал в США, терпением добился принятия в племя дакота, изучил их язык, обычаи, ритуалы, освоил их ремесло и вернулся на родину в Швейцарию уже как индеец: жил с женой – из племени дакота – в вигваме на опушке леса у озера Невшатель, там, где не видно цивилизации. Как-то перебивался, продавая то, что они изготавливали: пояса, ремни, какие-то побрякушки, одежду, которую его жена шила на манер индейской.