Сны на ветру, или Плотоядное вино - Стасевич Виктор

Санька взял, отхлебнул, закашлялся, постучал себя по груди, а незнакомец спокойно перехватил бутылку, заметил, не торопись, мол, глотнул ещё раз, тряхнул русой головой, после чего рухнул на кровать. Радостные клопы, как показалось Тарабаркину, кинулись на свежее тело с праздничным свинячьим повизгиванием. Санька, вдруг захмелевший, упал на голую сетку кровати и провалился в глубокий сон, наполненный жуткой цепью кошмаров.

Проснулись они почти одновременно ближе к вечеру. Тарабаркин был весь в клеточку от кроватной сетки, а неизвестный опух от укусов клопов. Под ним вся простынь была в кровавых отметинах, когда вертелся много задавил, но большинство сыто брело по своим щелям.

— Ты глянь, какая у них разнообразная популяция, — показывая на ползущих насекомых, сказал парень, — есть толстые, округлые, а есть вытянутые, как прогонистые английские поросята, яркий пример проявления высокого полиморфизма, что есть залог жизнеспособности.

— Во как! — удивился Тарабаркин, с трудом разлепляя веки.

— Костя, — парень протянул ему руку, потом, глядя ему в глаза, добавил, — Шансин, геодезист, топограф, надеюсь, в будущем биолог.

— В смысле? — не понял Санька.

— Закончил топографическое училище, поработал с геологами, теперь хочу поступить на биологический, — почесался Костя.

— Александр Тарабаркин, — представился Санька, — только вот не знаю, стоит ли мне поступать после сегодняшней ночи?

— Сомнения — признак разумности, — важно вздохнул Шансин, — пошли куда-нибудь, поедим, я мало того, что не спал двое суток, так ещё и ел всухомятку, кусочничал. Водки вот купил — думал, расслаблюсь. Кстати, маленько помогло.

С тех пор они стали неразлучными друзьями, хотя Тарабаркин в самом деле проучился лишь пару семестров, потом бросил, поступил в пединститут на исторический, также не понравилось, попытался учиться на филологическом в университете, но и там не больше двух семестров. За это время успел сходить в армию, в славный стройбат, где получил звание старшего сержанта и лопатой по голове, после чего иногда при сильном волнении резко затихал, сводя глаза к переносице. С этими достижениями он ввалился в исторический период страны под ломающимся названием «перестройка». Костя же закончил университет, поступил в исследовательский институт, где и прозябал до сего времени, гордо нося звание старшего научного сотрудника, как нищий таскает вывеску с дешёвой рекламой на улицах города.

С Шансиным они договорились встретиться в электричке, тот должен был сесть на станции Иня. Не доезжая до станции, на одном полустанке в вагон ввалилась солидная компания шумной молодёжи с гитарами, рюкзаками. За ними неожиданно вошёл художник Володя Драперович в вечном состоянии подпития и пасмурного настроения. Первым его заметил Тарабаркин, он вскочил и, перекрикивая молодёжь, позвал Драперовича:

— Вовк, давай сюда.

Драперович мутно посмотрел на Сашку, но, видимо, не признав, решил примоститься на сиденье рядом с дверью, однако Тарабаркин подбежал к нему, вырвал из рук увесистую авоську и, по-козлиному припрыгивая, доскакал до своего места. Художник недоумённо посмотрел на пустые руки, уголками губ хмыкнул, скривился словно от зубной боли, поднялся и направился к Саньке.

— Ты поаккуратней, — сердито заметил Драперович, садясь напротив Тарабаркина.

— Во-первых, здравствуй, — начал назидательно Санька, радуясь неожиданной встрече, — во-вторых, имей совесть, я тебя не видел уже почти два месяца, а ты мне даже руки не подал.

— И не подам, — художник мрачно посмотрел в окно, почёсывая рябое лицо, плотно сжав губы. — В последний раз ты что про меня говорил?

— Не помню, — засмеялся Тарабаркин, — я даже не помню, когда это было, а уж что говорил — подавно.

— Тогда ладно, — примирительно протянул руку Володя. — Я тебя не прощаю, а просто записываю в свою книгу недовольств, — он ткнул указательным пальцем в свою голову. — Запомни, это уже последняя страница.

— Хм, а что потом будешь делать? Новый блокнот заведёшь?

— Вот, балда, я же тебе показал, куда записываю, её, к сожалению, не поменяешь.

— Тогда сотрём часть записей в первой же рюмочной, — развеселился Санька, выставляя вперёд свою щётку усов, хитро поглядывая на растерявшегося художника.

— Что ж, вариант, — хмуро согласился тот, прислушиваясь то ли к горланящей молодёжи, то ли к перестуку колёс. — Знаешь, — есть один вопрос, вот почему меня любят собачники? Сейчас шёл по дачной улице, а на перекрёстке стояла рыжая крашеная дура с двумя бультерьерами, и вот она мне кричит, вернее, спрашивает, выкрикивая, мол, мужчина, вы кобель? Ну мне особого выбора-то нет, я и согласился, тогда она заявляет, чтобы я держался подальше, так как у неё две суки в течке. Я так и не понял, о чём это она?

— Вовк, — хитро обратился к нему Тарабаркин, — ты когда был последний раз с женщиной?

— Да, шёл бы ты… — махнул рукой Драперович. — Я тебе серьёзно.

В это время они подъехали к станции Иня и увидели Шансина, гордо вышагивающего к их вагону.

— Во, прям аист из роддома, — отметил Тарабаркин, показывая на Костю.

Художник опять скривил лицо в помятую рожу и забылся. Шансин толкнул дверь вагона, постоял немного, разглядывая пассажиров и, увидев Тарабаркина, направился к нему. Он подошёл, молча протянул руку ему, потом Драперовичу, затем протиснулся к окну, отодвинув Тарабаркина, и уселся, поглаживая потёртости на голове. Волосы давно начали покидать его, а высокий аэродромный лоб с каждым годом увеличивался в размерах. Близко посаженные глаза тонули в складках кожи, а длинный нос и широкие губы, придавали лицу важность районного чиновника, за которого его всегда принимали стражи закона.