Погребальный поезд Хайле Селассие - Давенпорт Гай

— Тот ли это кастеллюм, — спросил Джойс, — где граф свел вместе своих сыновей-близнецов с комментарием вавилонского Талмуда в Цирцеиной тьме, будто ка Озириса, пока некая дама в ботфортах и с повязкой на глазу не нашла к ним дорогу омолнив шквальную ночь посадила Павув грот над Энгельанкером и похитила их сплетя по диагонали пока они услаждали Иегонатана и Давидха леденцовым карликом от Лютера и навстречу ветру и звездам но не раньше чем свернула себе каблук о косяк и обмочила каморки?

— Пастухи! — вскричал Аполлинер на весь вагон, испугав нас всех. У нас в Ипре пастухов не было. Да и теперь нет.

Мы пересекали сады Нормандии, возвращаясь в Довилль.

Где-то в поезде, за нами, перед нами, на похоронных дрогах лежал Хайле Селассие, открытыми глазами смотрел сквозь потолок имперского вагона на двойную звезду Гамма в созвездии Треугольника — двойные солнца, одно оранжевое, другое зеленое.

По дороге в школу, сразу за птичьим рынком, растет одно из самых высоких фиговых деревьев в Иерусалиме. Некоторые верят, что оно старо, как храм, и осенено особым благословением, оттого-то плоды его — самые крупные и сладкие на свете, не считая, конечно, тех, что растут в райском саду. По цвету они, скорее, не зеленые, а синие. Молочко, что сочится из ветки, когда срываешь фигу, сводит бородавки, лечит гнойный тонзиллит и коклюш.

Школьники знали это огромное дерево. Красная стена, однако, не позволяла им достать фигу, хотя, согласно римскому закону, путешественник или ребенок имеют право сорвать яблоко, грушу или фигу, чтобы утолить голод, не рискуя быть обвиненными в краже, да и Тора столь же снисходительна и терпима к голоду путешественников и мальчиков.

Одним славным утром в месяц Тишри [38] Даниил, Иаков и Иешуа, [39] насмотрелись на зябликов и перепелок в клетках, промчались вприпрыжку по узеньким улочкам под окрики торговцев и с привычным вожделением принялись разглядывать фиговое дерево.

— Вот если б фиги, — сказал Даниил, — можно было сбивать, как яблоки, и был бы у нас шест…

— Не выйдет, — откликнулся Иаков. — Все равно на улицу не свалятся.

Они вздохнули, все трое.

— Фиги и финики растолочь, залить овечьим молоком и посыпать жареным ячменем, — сказал Иешуа.

— Фиги с медом, — сказал Даниил.

— Просто фиги, сочные и зрелые, — сказал Иаков.

— Что это ты осликам говоришь? — спросил Даниил.

У Иешуа была такая игра — останавливаться по дороге в школу и быстро, с ласковой улыбкой шептать осликам в уши что-то доверительное. А ослики встрепенувшись, поднимали уши и таращились на него.

— Поглядите на дедушку всех ослов! — говорил он громко.

— Говорю им то, что, им кажется, я не знаю. Я и с куропатками разговариваю.

— Мешуга [40] Иешуа.

— Хотите фигу? — сказал Иешуа. — По одной на каждого. Закройте глаза и вытяните руки.

— Тебе дали фиги на полдник?

— Нет, вон с того дерева достану.

Даниил посмотрел на Иакова, Иаков на Даниила.

— Не хотите — не верьте, — сказал Иешуа.

Он взмахнул рукой, и в ладони появилась сочная синяя фига. Он дал ее Даниилу. Еще один взмах и щелчок пальцами — и возникла фига для Иакова.

— Святой Моисей!

— Не богохульствуй — сказал Иешуа. — Вон Закхай высматривает нас на улице.

Они побежали к школьным воротам, обступили учителя и пошли за ним. Борода Закхая была расчесана, от него пахло корицей. Они расселись на подушках на чистом деревянном полу, в полукруге перед Закхаем, присевшем на табурет.

— «Алеф», — произнес Закхай.

— Это бык, — сказал Даниил.

— То, что прежде всего, — произнес мальчик по имени Нафан.

— Так послушайте… — начал Закхай.

Он объяснил происхождение алефа из старого финикийского алфавита и рассказал о непостоянстве набора знаков, передающих речь при письме, в противовес варварской слоговой азбуке египтян и ассирийцев.

— Греки зашли еще дальше. И все же их альфа — это не наш алеф. У них существуют буквы для гласных звуков, и они используют для одной из них альфу. Михей, какая буква идет следом?