«Перец» в гостях у «Крокодила» - Бондаренко Владимир Никифорович, Чорногуз Олег, Прокопенко Юрий Тимофеевич, Ищенко Юрий Павлович, Сухоруков Леонид, Прудник Михайло, Чепига Владимир, Шукайло Вас.

Он сразу обратил внимание на крупный заголовок на четвертой странице «Переедание — путь к инфаркту»: известное медсветило агитировало за вегетарианство, убеждая, что каждый съеденный грамм свинины и говядины ускоряет свидание с потусторонним миром.

«Этого еще мне недоставало», — мысленно выругался Семен Трофимович и раздраженно отложил газету. Он шевельнулся в кресле, усаживаясь поудобнее, и вдруг его пронзила острая боль под левой лопаткой. Он испуганно шевельнулся еще раз — боль усилилась.

«Вот и все, — промелькнула мысль, — дожрался».

Сразу припомнилось, как в прошлом месяце умер его товарищ. Накануне они, встретившись, пропустили по рюмашечке коньячка, посудачили о том о сем, а на следующий вечер Семен Трофимович прочел в вечерней городской газете некролог, подписанный группой товарищей. «Интересно, — подумалось глупое, — а как отметят мою кончину: — сообщат в маленькой рамке с глубоким прискорбием или же группа товарищей коротко изложит биографию?»

Семен Трофимович прислушался к себе: под лопаткой уже не покалывало, а ныло неотступно. Он потянулся правой рукой к кнопке, чтобы вызвать секретаршу, но острая боль заставила его замереть.

«Господи, — почти застонал Семен Трофимович, — как все глупо сложилось». Он четко представил себе черный гроб с собственным телом, выставленный в зале заседаний, грустные лица подчиненных.

«А все ли будут грустить? — Он горько улыбнулся. — Глевтяк, наверное, если бы можно было, и на похоронах вытанцовывал, потому что спит и во сне видит себя на моем месте. Никудышный заместитель, давно следовало бы выгнать его в шею, но ведь брат его не последняя спица трестовской номенклатуры — попробуй тронь. Вот станет Глевтяк директором — хана всей конторе. Нет, нужно было бы гнать, — терзал сам себя Семен Трофимович, — гнать, не обращая внимания на родственные связи».

Слинько и Перекатиполе — те, конечно, будут грустить. Потому что никакой новый директор не будет терпеть таких лентяев. А у меня они чувствовали себя, как за каменной стеной. За услужливость их терпел. Действительно, говорить приятные вещи они умели как никто. С одной стороны, понимал, что неискренне говорят, а с другой — приятно.

А Нетудыхате, скажем, по какой причине грустить? Перед порогом вечного небытия нужно признать, что держал я его в черном теле. Несправедливо держал. Опасался, что заметят его, а меня — на заслуженный отдых. Надеялся, что триста лет проживу и все эти триста лет буду руководить. Наруководился! А Нетудыхата действительно мог бы меня заменить. Эх, не пожалела бы судьба еще несколько месяцев жизни — пошел бы в трест, в главк пошел бы. Слыхал, сказал бы, что замену мне ищете? Не нужно искать: вот она, замена, — товарищ Нетудыхата, любите и уважайте, а вот мое заявление на увольнение в связи с уходом на пенсию.

Семен Трофимович тяжело вздохнул.

«Вот так всегда: считаем, что вечные, не задумываемся, какую память о себе оставим. А приходит момент, когда нужно Рубикон перешагнуть, тут только ум да мудрость и появляются».

Семену Трофимовичу стало себя еще более жалко. «Хоть бы зашел кто. Только не Глевтяк и не Слинько с Перекатиполем. Эх, Нетудыхата, Нетудыхата, как мне тебя хочется видеть в свою последнюю минуту!»

Не обращая внимания на боль, он все-таки нажал кнопку звонка. В ту же секунду в кабинет влетела секретарша.

— Вот что, милая моя, — слабым голосом сказал ей Семен Трофимович. — Срочно вызовите Слинько и Перекатиполе, пусть пишут заявление на увольнение по собственному желанию. Это все, что я могу для них сделать. Дальше. Срочно поднимите акт народного контроля, тот, о приписанных Глевтяком тысячах, и подготовьте приказ: «За грубое нарушение, безответственность и так далее — вы знаете, как это формулируется, — освободить Глевтяка с должности заместителя. Нетудыхата на месте? Пригласите его ко мне. И соедините меня с главком, с Иваном Ивановичем. Тоже срочно. И вызовите мне «скорую».

Секретарша испуганно посмотрела на своего шефа.

— Вам плохо, Семен Трофимович? Вы белый, как потолок.

— Ничего, милая, — грустно улыбнулся директор, — все нормально. Делайте, что я сказал.

Секретарша вышла. И тут же Семен Трофимович почувствовал, что боль прошла. Он шевельнул левой рукой — рука слушалась. Тогда директор попытался подняться — нормально. Нащупал пульс — сердце стучало, как хорошо отрегулированный часовой механизм. Семен Трофимович растерянно осмотрелся, бросил взгляд на спинку кресла и громко выругался: в одном месте обивка разорвалась и оттуда торчало острие гвоздя.

В дверь постучали.

— Разрешите, — прошептала секретарша. — Вот вам, Семен Трофимович, заявления Слинько и Перекатиполя, вот приказ на увольнение Глевтяка. Нетудыхата ждет в приемной. Ему сейчас зайти, или вы сначала переговорите с Иваном Ивановичем? «Скорую» я тоже вызвала.

— Никакой «скорой», никаких приказов! — возвысил на нее голос директор. — Пусть Нетудыхата идет на свое место, а не болтается по приемным. А Ивану Иванычу я и сам способен позвонить. Я еще поработаю!

Перевод автора.