Тень мачехи. Том 1 - Гимт Светлана

Быстро. Слишком быстро ответил, поняла Татьяна.

Инессу Львовну Вяземскую, главврача педиатрии – дородную, молодящуюся, с высокой «бабеттой» из крашеных пергидролем волос – сотрудники не то, чтобы побаивались… Просто выучили уже: попадись в неурочный час – влетит за своё и не своё. Но если Инесса в настроении, можно и отпуск летом выбить, и премию побольше выцыганить.

Катя Пална видела её утром, когда разносила больным завтрак. Инесса глянула милостиво, почти с улыбкой. Сейчас половина четвертого, заведующая еще должна быть у себя. «Схожу, – решилась санитарка, шлепая тапками к начальственной двери. – Страсть-то какая, господи! Схожу, а то разозлится потом, что не известили. Может, отгулы даст на майские – огорода-то двадцать соток…»

Заведующая сидела за широким столом, положив навьюченные золотыми перстнями пальцы на клавиши компьютера. Спросила дружелюбно:

– Да, Екатерина Павловна, что у вас?

Катя Пална бочком протиснулась в дверь, запихивая в карман влажные резиновые перчатки. Примостилась на краешке стула:

– Ой, беда, Инесса Львовна… Демидова-то наша того… Наверное, опять ребеночка потеряла, бедненькая, вот и двинулась головой-то…

Вяземская удивлённо выпрямилась, взгляд посуровел.

– Что вы несете? – холодно осведомилась она.

– Да я сама видала! – угодливо затараторила Катя Пална. – Стоит она за дверью в отделение, лицо идолом, глаза бешеные, и бац этой дверью, бац – аж стены дрожат! Больных перепугала! Я ее кличу: Татьяна Евгеньевна, стой, матушка, тише, кому говорят! А она, знаете… – голос санитарки упал до шепота, – ка-а-ак закричит на меня! Кукла, кричит, уйди, кукла! Отбиваться стала, а потом в обморок – хлобысь! Ну, я за нашатырем… А мамашки смотрят, детки ревут – оно и понятно, не приведи Господь такое увидеть! Страх ведь! Это ладно, я рядом оказалась, а так бы…

– Где она? – мрачно перебила Инесса Львовна.

– Так убёгла! Как в себя пришла – так и убёгла, листок этот свой схватила, который с УЗИ…

– Вы зачем ее отпустили? – взъярилась заведующая. – Надо было сразу меня звать! Человек в таком состоянии, мало ли что! Вы же медик, должны понимать!

– А я что? Удержу ее, что ли? – Катя Пална обиженно поджала губы.

Инесса Львовна раздраженно смерила ее взглядом и бросила скупо:

– Благодарю. Свободны.

В комнате дежурантов никого не было. Демидова закрыла за собой дверь и привалилась к ней спиной – ноги всё еще мелко дрожали. Нужно отдохнуть, пока есть время. Все равно от Янки пока никаких известий, а мальчика увезли на УЗИ и рентген. Нужно сказать о нем Купченко, пусть позаботится, ведь ее не будет рядом. Надо назначить антибиотики, обработать синяки мазью. Покормить парня, как следует. А ещё: выйти в приемник и отыскать папашу – любителя распускать руки. Медсестры говорили, что это он привез сына. Она найдет, что ему сказать! И самолично, с огромным удовольствием, вызовет полицию.

Голова кружится, надо лечь…

Нетвердо ступая, она прошла вглубь комнаты. Старый диван, впитавший рваные сны дежурных врачей, подхватил рухнувшую без сил Таню, подставил ей поскрипывающее плечо – поплачь, внучка, я все пойму. Но слез не было, и она замерла в тоскливой, плотной тишине.

Угловатые фигуры шкафов, забитые пыльными папками, чернели вдоль стены. На низком столике неприятно поблескивали липкие кофейные полумесяцы. В зыбком прямоугольнике света, упавшем на пол, бежали и бежали тени… А луна светила ярко, как в страшном мультике.

Под такой луной она провела немало ночей – напуганная, побитая, разлетевшаяся в куски от гнева собственных родителей. Сколько этих лун выпало на долю мальчишки? Он так остро напомнил Тане о её детстве, как будто они поделили одно несчастье на двоих – несмотря на разницу в четверть века. Как будто он и был ею, девятилетней – той, которую отец поднимал за ноги и драл тяжелым солдатским ремнем. Сейчас она, взрослая женщина, могла бы защитить парнишку. Привлечь закон и сделать так, чтобы его родители-идиоты боялись даже приближаться к сыну. И она это сделает. Не только ради мальчика, но и ради себя самой. Чтобы хотя бы так остановить СВОЕГО отца и защитить, наконец, ту маленькую напуганную девочку, которая до сих пор в ней жила.

«Меня драли – и ничего, человеком вырос», – говорил ее папа. Только вот на похоронах своего отца – Таниного деда, уверенного, что без ремня сына было не вырастить – вместо трогательной эпитафии произнес всего три слова: «Заройте его быстрее».

Почему, пройдя через подобное, зная, как это больно и унизительно, её папа всё же брался за ремень? А мать?.. Её-то в детстве пальцем не трогали, но Елена Степановна от души лупила Таню скакалкой, плечиками для одежды, или мокрой тряпкой. Почему, ну почему многие думают, что бить детей – допустимо, как будто бы это всего лишь воспитание? Будто бы те вырастут и всё забудут: оскорбления, побои, синяки… Не забывается такое. Можно попытаться простить, но порой и это не получается. Она-то знает. Она пробовала много раз. «Если у меня будет ребенок, я никогда с ним так не поступлю, – подумала Татьяна. – Хотя бы для своих детей изменю мир к лучшему».