Когда мне исполнилось пять, отец взял меня на охоту. Я понимал зачем. Уже тогда мне удавалось разбираться в людях с той же легкостью, что и в трактатах о полководческом искусстве из библиотеки Девкалида. А отец, видевший, как я наблюдаю за его магистратами и военачальниками, знал, что они отвратительны мне. Величайшие государственные мужи величайшего города вели себя как идиоты, разбрасываясь самым важным ресурсом на всей планете: своим бессмысленно угнетаемым народом. Глупцы и тираны! Даже в пятилетнем возрасте я жаждал разрушить всю эту закоснелую структуру. Вне сомнений, мой отец желал того же, но мое положение в Макрагге оставалось шатким, а ему хватало мудрости, чтобы не рисковать моей жизнью ради своих воззрений. Поэтому он увез меня в край, любимый нами обоими, — к чудесным холмам у подножия Коронных гор, где мы могли дышать чистым холодным воздухом и выпускать накопленный гнев, взбираясь по скалам и крутым осыпям. Вдали от залов сената отец уже не притворялся, что я обычный ребенок: мы охотились вместе, как равные. Видя проявления моей высвобожденной силы, он, как всегда, смеялся, гордясь своим странным мальчиком. Но потом, когда он упал у меня на глазах и, скривившись, посмотрел на распоротое предплечье, я осознал пугающую истину.
Мы с ним не равны и никогда не будем равными. Мой отец — не такой, как я. При виде багряной полосы на его тунике у меня перехватило дыхание. Человеку, научившему меня жизни, не суждено жить долго. Настанет день, и Конор Жиллиман умрет, оставив меня одного посреди глупцов и тиранов.
В тот миг я превратился в ребенка, за которого прежде лишь выдавал себя. Заплакав, я положил ладонь на рану отца, желая, чтобы она исчезла. Конор только усмехнулся и покачал головой, но не с издевкой, а чтобы успокоить меня. Затем он достал монету с двусторонней чеканкой, на которой изображались два лица, его самого и консула Галлана. Вложив ее мне в руку, отец сомкнул мои пальцы в кулак и крепко сжал:
— Ощути, как она прочна.
Несмотря на всю мою мощь, я не сумел смять металлический кружок.
— Эта монета подобна Макраггу, — продолжил Конор. — Прекрасный и несокрушимый, он переживет всех нас. Я не покину тебя, Робаут, пока существует Макрагг. У нас с ним общие добродетели и сильные стороны. Он не просто мой дом, но и душа, и семья. Макрагг и твоя семья тоже, Робаут. Он выстоит. Должен выстоять. И, пока он есть, ты не останешься один.
— Сражение идет у Тирсовых врат! — почти истерично выкрикнул капитан Мелот, когда мы добрались до города, и я предостерегающе посмотрел на него.
Хотя мои когорты только что подавили мятеж, грозивший охватить всю Иллирию, картина войны в собственном доме вызвала совсем иные чувства. Как обычно, я быстро сообразил, что оба восстания — звенья одной цепи. Смутьяны в горах замышляли свергнуть сенат, устроив хаос на всей планете, а сейчас, вернувшись в Макрагг, мы увидели беспорядки на улицах. Несомненно, тот, кто подготовил первый бунт, стоял и за вторым.
Распределяя бойцов отрывистыми приказами, я по-прежнему гадал, находился ли мой отец в Палате Консулов, когда ее атаковали. Он постарел с тех пор, как охотился со мной в Коронных горах, но нисколько не ослабел. Мне стало жаль тех, кто пытался отнять у Конора его резиденцию.
Пять когорт я направил к Проановой аркаде, еще пять — к Сенаторуму. Остальные последовали за мной к Палате Консулов. Занималась заря, над куполами и амфитеатрами мелькали всполохи кораллового цвета. Казалось, весь город охвачен огнем.
Когда мы вошли в декоративные сады, меня обуяла такая ярость, что я помедлил, стараясь скрыть ее. Уже тогда, едва достигнув подростковых лет, я провел несколько кампаний и оправдал доверие отца победами, но в столице мне еще не доводилось видеть ни единого выстрела из лазкарабина. Теперь же по ее бордюрам расплескалась кровь, а колоннады почернели от копоти. Вспомнив уроки моего камерария, Тараши, я повторил наизусть ее литании, что помогло мне выровнять дыхание и очистить мысли.
К зданию консулата вели переплетенные извилистые дорожки, очертания которых соответствовали траекториям небесных тел: Макрагга, Ардиума, Лафиса, Тулиума, Мортендара и Нова-Тулиума. Их мраморные воплощения стояли в фонтанах, а вдоль троп тянулись тисовые заросли, настолько высокие и плотные, что они образовывали стены лабиринта.
В утренних сумерках затрещали очереди из автокарабинов.
Командуя жестами, я направил по одной когорте в обход с разных сторон лабиринта, после чего приказал последнему отряду сопровождать меня и устремился вперед по центральной оси — «орбите» Нова-Тулиума.
На полпути к Палате навстречу мне выскочил вражеский солдат, который уже успел сорвать с мундира знаки различия и покачивался, явно перебрав с выпивкой. В волосах у него застряли листья. Шатаясь, он направился в мою сторону, кое-как держа оружие, и за ним последовали еще трое бойцов, настолько же неряшливых и нетрезвых.
Первый из противников, невероятно могучий и крепко сложенный, напоминал великана-людоеда, и автокарабин выглядел нелепо в его громадных кулаках. Захохотав, он вскинул оружие и побрел вперед, но, как только подошел ближе и отчетливо рассмотрел меня, оступился и побледнел.
— Владыка Жиллиман… — пробормотал здоровяк. Ухмылка сползла с его лица.
Поодаль лежали трупы — убитые охранники моего отца. Передо мной стоял мерзавец, предавший свой народ и честь мундира. Он стал убийцей.