Арбин, расхаживая по комнате, сказал ему:
– Держись подальше от всего, что светится ночью.
– Но почему? – мягко спросил Шварц.
– Потому что это запрещено, – был резкий ответ. – Ты правда ничего не знаешь о нашей жизни, Шварц?
Шварц развел руками.
– Откуда же ты взялся? Ты что, чужак?
– Что такое чужак?
Арбин пожал плечами и оставил его в покое.
Но этот вечер стал для Шварца важной вехой. Именно тогда, когда он шел по дороге, то неизвестное, что было в его мозгу, приняло очертания Образа. Так Шварц назвал это явление, которого не мог описать точнее ни тогда, ни потом.
Он был один в сумерках, поглощающих пурпур заката, его ноги бесшумно ступали по упругой дороге. Он никого не видел, ничего не слышал, ничего не осязал.
Нет, не совсем так. Он будто бы коснулся чего-то, но не телом, а мозгом. Это было даже не прикосновение, а ощущение присутствия, похожее на нежную щекотку.
Потом ощущение распалось надвое – на два Образа. И второй – как он вообще мог их различать? – стал громче. Нет, это не то слово. Он стал ощутимей, определенней.
И Шварц понял, что это Арбин. Он знал это за пять минут до того, как услышал шум двухколески, и за десять до того, как увидел Арбина.
Потом это стало происходить с ним все чаще и чаще, до него вдруг дошло, что он всегда знает, когда в пределах ста футов от него находится кто-то из домашних: Арбин, Лоа или Грю, хотя ничто не предупреждало его об этом, хотя он мог с полным основанием полагать, что они далеко. Это чувство трудно было принимать как должное, но оно становилось для Шварца естественным.
Он стал экспериментировать, и оказалось, что он точно знает, где сейчас любой из троих – в любое время. Он их различал – Образы были непохожи. Но ни разу не решился сказать им об этом.
Иногда он спрашивал себя, чей же был тот первый Образ по дороге к сиянию. Это был не Арбин, не Лоа, не Грю. Кто же тогда? А-а, не все ли равно?
Нет, не все равно. Он опять наткнулся на тот же Образ, когда однажды вечером загонял скотину. И спросил Арбина:
– Что это за лесок за Южными холмами?
– А тебе-то что? – • буркнул Арбин. – Ну, министерская дача.
– Что, что?
– Не твоего ума это дело. Министерская дача – принадлежит верховному министру.
– А почему эти земли никто не обрабатывает?
– Они не для того существуют, – ответил шокированный Арбин. – Там в старину был большой город-то священное место, и ходить туда нельзя. Слушай, Шварц, если хочешь остаться цел, не любопытничай да занимайся своим делом.
– Раз место священное, значит там никто не живет?
– Нет, конечно.
– Это точно?
– Точно. И смотри не ходи туда, не то тебе конец.
– Я и не собираюсь.
Шварц ушел, недоумевая и почему-то волнуясь. В том-то лесу и был Образ, четкий Образ, но в нем было что-то не так. Это был неприятельский образ, угрожающий Образ.
Кто же это? Кто?
И опять Шварц не посмел ни с кем поделиться. Они бы ему не поверили, и ничего хорошего из этого бы не вышло – Шварц знал. Он знал слишком много всего.
А еще он помолодел – не то чтобы физически, хотя подобрал брюшко и стал шире в плечах. Мускулы тоже окрепли, стали упругими, пищеварение улучшилось – все от работы на свежем воздухе. Но главное было не в этом, а в том, что он стал думать по-другому.
В старости человек забывает, как он мыслил я юности: забываются быстрые прыжки мысли, дерзкая молодая интуиция, живость и свежесть восприятия. Человек начинает привыкать к более медленной работе ума, а поскольку это сопровождается накоплением опыта, старики считают себя умнее молодых.
Но Шварц, сохранив свой опыт, с восторгом убедился, что схватывает все на лету, что опережает объяснения Арбина, заранее зная, о чем пойдет речь. И почувствовал себя снова молодым. Никакая физическая крепость не могла бы ему этого дать.
Прошло два месяца, и настал тот знаменательный вечер, когда Шварц и Грю играли в шахматы на лужайке у дома.
Шахматы почему-то не изменились, только фигуры стали называться по-другому. Игра осталась такой же, какой ее помнил Шварц, и это всегда утешало. Хоть в этом его бедная память не подвела.
Грю сказал ему, что есть много разновидностей шахмат. Была игра в четыре руки, где доски всех четырех игроков соприкасались углами, а пятая заполняла центр, выполняя роль ничейной земли. Были трехмерные шахматы, где восемь прозрачных досок помещались одна над другой и каждая фигура ходила в трех измерениях, как раньше в двух, количество фигур и пешек удваивалось, а выигрывал тот, кто одновременно объявлял шах обоим королям противника. Были и другие вариации, например: начальное расположение фигур определяли, бросая кости, некоторые поля считались благоприятными, а другие – нет, вводились новые фигуры с особыми свойствами.