– А ты чего такой чумазый, что бомж с большой земли?
– Если хотите, чтобы вас встречали при всем параде, предупреждайте о своем приходе, – сохраняя вежливое выражение на лице, парировал я. – Итак, о каком деле идет речь?
– Вот об этом. – Косарь сместился в сторону, дав мне возможность рассмотреть стоявшего у крыльца невзрачного мужика, прижимавшего к себе упакованный в бумагу сверток.
Не удивлюсь, если там небольшая картина. Выглядел потенциальный клиент испуганным, да и весь его вид – начиная с потрепанного костюма и заканчивая бегающими глазами – говорил, что бедолага успел сто раз проклясть себя за связь с мутным посредником.
Но отступать явно поздно, что и подтвердили слова этого самого посредника:
– Не менжуйся, Курт. Ты хотел грамотного оценщика, вот он, пользуйся. А Аристархыч у нас грамотнее некуда.
Судя по грустным глазам клиента, он уже не верил ни единому слову Косаря, но боялся возразить.
– Простите, – обратился я к бедолаге. – Вас как по батюшке?
– Генрихович, – на хорошем русском с легким эстонским акцентом ответил Курт.
– Курт Генрихович, вам не стоит ни о чем беспокоиться. Прошу, проходите.
Перешагнув через порог, клиент погрустнел еще больше и, кажется, окончательно уверился, что сейчас его будут грабить. Торговый зал не стал выглядеть презентабельнее даже после целого дня разгребания сваленного в нем хлама.
– Давайте пройдем в кабинет на втором этаже, – предложил я, быстро пытаясь найти способ успокоить клиента, пока он не сиганул в окно.
Доведя гостей до кабинета, я извинился и быстро ушел в спальню.
Поговорку о встрече по одежке придумал совсем не дурак. Придется импровизировать, используя то, что есть. У меня в багаже имелись черные джинсы, вполне могущие сойти за приличные брюки, и белая рубашка, а в шкафу некоторые вещи бывшего хозяина дома. Хорошо, что не успел выбросить их в мусорный бак – лень было подниматься по лестнице. Рубашку дополнил черный галстук в серую полоску, пусть и слегка потрепанный. Чувствуя себя готовящимся к маскараду школьником, я натянул канцелярские нарукавники и ювелирные тканевые перчатки. Ну и венцом образа стал головной обод ювелира с закрепленным на шарнирах набором увеличительных стекол.
Взгляд в зеркало заставил меня грустно вздохнуть, но не отыгрывать же все обратно.
– Итак, – с порога заявил я, проходя к хозяйскому креслу. – С чем вы пожаловали, уважаемый Курт Генрихович?
Увидев меня, Косарь лишь хмыкнул. Он явно уже заподозрил во мне лицедея, а вот перепуганный клиент неожиданно расслабился и даже улыбнулся.
– Дело в том… – замялся клиент.
– Назарий Аристархович, – подсказал я.
– Дело в том, Назарий Аристархович, что месяц назад мне досталась одна картина. Бывший владелец божился, что она очень ценная. Работы Якоба Скулема.
– Это того, что повесился прямо на своей выставке?
Как бы ни был я далек от арт-мира, но все равно слышал, как три года назад молодой норвежский художник, с трудом уговоривший одного галериста провести выставку своих работ, не придумал ничего лучшего, как заявить о себе еще и в качестве перформансиста. И уже на следующий день о нем знала почти вся Европа. Что совершенно не удивительно – повеситься на люстре посреди зала, где были выставлены твои работы, еще никто не додумывался.
Мне стало откровенно интересно, но еще и стремновато. Из головы никак не шел рассказ Бисквита о Моне Лизе. Если уж выглядевшее столь невинно полотно могло так пагубно влиять на окружающих, то что говорить о творениях откровенно чокнутого художника. Оставалось надеяться, что ему далеко до таланта и дара творения великого Леонардо.
Явно заскучавший в начале разговора Косарь прекратил пялиться на стены кабинета и заинтересовался выложенным на стол свертком.
Я аккуратно развязал бечевку и развернул ткань.
Да уж, у этого товарища точно не все в порядке с головой, царство ему небесное, хотя не факт, что он туда попал. На картине был изображен какой-то бомж, точнее его средневековая версия. Казалось, что кто-то загнал нищего в тупик улочки, стены которой сложены из массивных, неровно отесанных камней. Неба не видно, лишь часть черепицы. Грязища и мусор под босыми ступнями бедолаги. Его немытое, заросшее бородой и какой-то коростой лицо было перекошено от страха, но в глазах уже зарождалось то, за что умные люди опасаются загнанную в угол крысу.
Мне с трудом удалось оторвать взгляд от картины и сохранить на лице невозмутимую мину. Чтобы скрыть замешательство, я сдвинул шарнирную конструкцию с оптикой и с удивлением понял, что это очень удобно. Подпись в правом нижнем углу была видна отчетливо. Картину я держал в руках уже достаточно долго, но ничего особого не чувствовал. Не удивлюсь, если дело в перчатках. А вот касаться полотна незащищенными пальцами не очень-то хотелось.
Прислушавшись к себе, я осознал, что это не дурное предчувствие, а простая брезгливость. Чтобы потянуть время, положил картину на стол и повернулся к ноутбуку. Фотографии самого художника и всех известных его творений удалось найти без проблем, как и подпись художника крупным планом. Очень похоже, но это еще не факт.
Кстати, в перечне известных картин эта не значилась. Ладно, нечего тянуть, нужно зарабатывать как денежки, так и репутацию.
Сняв правую перчатку, я очень осторожно, словно к горячему чайнику, прикоснулся к подписи автора и тут же отдернул руку. Но этого мгновения хватило, чтобы узнать многое, даже больше, чем мне того хотелось.
Подпись истинная. За нею чувствовалась не столько гордость за свое творение, сколько остервенение, с которым мститель забивает последний гвоздь в крышку гроба своего врага. Но это было еще не все. В картине я почувствовал то, что до сих пор ощущал только в молитвенном коврике. То, что дарило творение с вложенной в него частичкой души творца и расцветшее под влиянием сырой силы. Но там была любовь и усиление, а здесь ненависть, обреченность и страх. Страх, который со временем въедается в кожу и отравляет сильнее любого яда.