И вот теперь лучшим сценарием из возможных было заставить сына рода Маллой смотреть, как плачет дождь? Забавно.
Даркен ощутил лёгкий приступ любопытства.
А затем уха молодого человека коснулся звук дрожащей струны.
Одна, затем другая. Ноты рождались под удерживаемым девичьими пальцами медиатором, а затем бежали прочь, по пути сплетаясь в донельзя знакомую, родную для сердца мелодию. Меланхоличный неторопливый ритм идеально резонировал с картинкой пред глазами юного некромага.
Музыка без труда нашла уже затёршиеся воспоминания и объединила их, оживила. Слова, стряхнувшие с себя слой многолетней пыли, бодро стучали по стенкам черепа, смешливыми голосами требуя их выпустить на свободу.
И Даркен подчинился.
Слеза — осенних дней примета
Росой холодной потекла,
И журавли уносят лето,
И журавли уносят лето,
Раскинув серые крыла.
Молодой человек и не думал заморачиваться с переводом речи старого мира на один из форгерийских языков. Зачем? Каждый из присутствующих в этой комнате знал тот самый, попаданческий русский. И более того. Каждый из них знал слова «Осенней мелодии», шедевра Таюшина и Рузавиной.
И если у кого и могли возникнуть сомнения относительно последнего утверждения, так они разом рассеялись, едва лишь устами Брони, решившей присоединиться к Даркену, оказались озвучены первые строчки припева.
Звенит высокая тоска,
Не объяснимая словами,
Я не один, пока я с вами,
Деревья, птицы, облака,
Деревья, птицы, облака.
Конечно, песня эта и раньше нравилась Даркену, однако никогда прежде она не резонировала так сильно с его настроением. Даже если молодому человеку и было грустно, он и не думал включать «подобное старьё». Да и грусть, надо признать, тогда имела совершенно иной толк.
Ведь Броня и не думала унять печаль будущего супруга. Лишь обратить её из тёмной в светлую.
Кружатся листья, как записки,
С какой-то грустью неземной,
Кто не терял друзей и близких,
Кто не терял друзей и близких,
Пусть посмеётся надо мной.
Последнюю строку юный некромаг пропел уже без изначального лирично-тоскливого настроения. Он оттолкнулся от окна, развернулся, раскинул руки и почти что прокричал, словно бы бросал вызов всему форгерийскому сообществу.
Насколько же это не совпадало с это с тем, какие чувства испытывала вторая попаданка. Девушка пела закрыв глаза. Оградившись опущенными веками от мира. Чуткое ухо Даркена улавливало в её голосе боль. Но не свежую. Старую. Почти что забытую.
Плевать было Броньке на то, что о ней думают форгерийцы. Для неё существовала лишь она сама. И её близкие.
И вот, куплет спустя, девушка отворила очи. И её взгляд встретился со взглядом некромага. Бездонный синий океан. Спокойная бездна. И серое зимнее небо.
Две противоположности, у которых не было никакой нужды притягиваться. Ни одна из них не нуждалась, на самом деле, в том, что собой представляла иная сторона.
Странное какое дело.
Слова. Каждый из них ведь сейчас произносил заученный текст. Порой некромаги запинались и застывали в нерешительности, но где один забывал строчку песни, тут же приходил на помощь другой.
И казалось, что попаданцы уже не просто пели, а беседовали. Используя одни лишь только интонации и оттенки взглядов. Словно бы обещали друг другу, что стоит кому-то отступиться, он может быть уверен, что рядом окажется надёжное плечо.
И чем ближе к финальным строкам, тем тише звучали голос. Куда-то девался весь вызов Даркена. Стала неразличима боль Брони.
Некромаги говорили уже об ином. О том, что для них на самом деле важно. О том, о чём стеснялись или даже стыдились сказать вслух, опасаясь за создаваемый годами образ.
И часто плачем мы невольно,
Когда дожди стучат в окно,
Не потому, что сердцу больно,
А потому, что есть оно.