Не имеет смысла в предисловии растолковывать то, что читатель поймет сам, да я и не пытаюсь это делать.

Хорошая книга не нуждается также и в напутствии, но всё же никому не возбраняется, прочитав её, порадоваться тому, что книга принесла тебе кое-что новое, то, чего ты не знал, принесла в живых конкретных образах, характерах и картинах.

Дорогой читатель, так как я прочитал эту книгу прежде тебя, то я и делаю это. И может быть, ты, закрыв последнюю страницу книги, вернёшься к первой, на которой напечатано это предисловие, и, значит, в чём-то согласишься со мной.

Сергей Орлов.

Абрикосовая косточка

ОТЕЦ ВЕРНУЛСЯ

Я наелся. Тело обмякло и стало блаженно-сонным. Уже два дня не пекли лепёшек из крапивы. На столе американские консервы и целая буханка хлеба. Гости пьют спирт, разведённый водой, а мы с Валькой — чай с шоколадом вприкуску. Когда я в последний раз ел шоколад?.. Давно! В то счастливое время — «до войны».

Тетка, положив щеку на ладонь, тянет с подругами надоевшую «Рябинушку»:

Как бы мне, рябине,

К дубу перебраться,

Я б тогда не стала

Гнуться и качаться…

Пир закатили! Мне до слёз жалко каждого куска рыхлой американской колбасы. Консервов на месяц бы хватило… Поназвали гостей, а те и рады.

Я незаметно опускаю в карман кусок хлеба. Под матрацем у меня лежит небольшой запас.

Напротив за столом сидит отец в гимнастерке с матовыми кокосовыми пуговицами. Он привёз жёлто-зелёную английскую шинель и подарил мне. Теперь я самый нарядный в деревне.

Рядом с отцом Анечка, моя мачеха. Она приехала с ним. Они вместе выписались из одного госпиталя. У неё в Симферополе немцы сожгли всех родных.

Её как-то никто не замечает. Маленькая, лицо в веснушках, куцая косичка: она года на четыре старше меня. Нашёл тоже жену! Правда, у неё медаль «За боевые заслуги», но я не собираюсь звать её мамой.

Я с ненавистью смотрю на неё: столько ждал отца, а рядом с ним сидит она. Пожалуй, я отлуплю её, если попадется за огородами.

— Не думал, что в тылу так, — басит отец.

Вчера при виде распаренной крапивы его чуть не вырвало. А мы привыкли. Мы в тылу…

Отец достаёт из кармана пачку папирос. Закуривает. Пачку бросает на стол. Это ростовская «Наша марка». Я её видел до войны в табачных лавках. Мне тоже захотелось закурить настоящую папиросу, но стыдно отца. Тётка перехватывает мой взгляд, протягивает руку к пачке, достаёт папиросу и бросает мне.

— Куришь? — брови у отца поднимаются.

— Гришутка-то? — выручает дед Кирилл. — Я обучил. Поначалу всё не понимал вкуса, а потом привык. Оно, когда покуришь, кровь по жилам бегать быстрее начинает и жрать не так охота.

Мачеха смотрит на меня, поджав губы. Тогда я назло ей прикуриваю от лампы.

После первой затяжки душит кашель.

— Брось баловать-то! — сердится дед Кирилл и вырывает папироску. — На махры! Нашенской, тютюлюевской! Один курит, семеро дохнут.

— Не думал я… — говорит отец, морщась.

Он разливает по стаканам остатки спирта.

— Да будет вам выть! — кричит тётка подругам. — За победу! — Пьёт она залпом и крякает по-мужски. — Гришка! Гитару! Эх, была не была! Анна, за мужем посматривай! Бабы у нас голодные!

Я снимаю со стены гитару, настраиваю. Начинаю играть. Зло. «Цыганочку».

Первая выходит тётка. Плавно, тихо постукивая резиновыми каблуками. За ней, опрокинув подолом широкой юбки табуретку, выскакивает Верка, самая задушевная подруга тётки: у них мужья погибли в один день.

Верка бьёт чечётку перед отцом. Глаза у неё нахальные.

И я вижу, как Анечка сразу становится совсем девчонкой. Я рад. Так ей и надо! Чего приехала? Вот бы Верка была моей мачехой! С ней бы мы подружились, она такая отчаянная, с ней куда угодно не страшно, а эта… Сидит, только глазами хлопает. Глаза, правда, у неё большие, чернющие и ресницы, как метёлки, густые.

— Спляши! — вызывающе смеётся Верка. — Или молодой жены боишься?

Отца вытаскивают на середину комнаты. Он морщится и опять садится на лавку. А Верка, кружась в пляске, продолжает жечь его глазами, не обращая внимания на тётку и подруг. Я кладу гитару, подсаживаюсь к отцу. С другой стороны пододвигается дед Кирилл.