Горькие сады Киринеи - Vorne Calissa

Что-то в этот раз всё же откололось.

Открытка, лежащая на колене, соскальзывает. Я ловлю машинально её ладонью. Пальцы сжимаются слишком быстро, и край мнётся. Мелькнула мысль — написать Эмму сейчас.

Не «вернись». Не «прости».

Только одно:

Я не родился таким. Я стал. Из нужды.

Я достаю телефон. На экране висит значок — «нет сети». Здесь она то появляется, то пропадает, сбивая все сообщения в кучу. Я видел их, когда они разом вываливались на экран с опозданием в часы. И всё равно не открывал.

Даже если бы написал сейчас — он бы увидел слишком поздно.

Но всё, что приходит — всегда слишком поздно.

Только это:

Прости. Я уже однажды не позвал.

Я тогда молчал — и мне хватило на всю жизнь.

Внизу тихий порыв ветра. Лимон перекатывается в сторону забора.

И я завороженно смотрю, как он катится.

Как я тогда.

Примечание к части ? Как родилась эта история можно почитать тут: https://t.me/calissa_vorne/158

Буду очень рада вашим комментариям.

I. Жаркая тень

Когда тебе шестнадцать, летняя жара кажется не просто вечной — она кажется бесконечной.

Ты не дышишь — ты носишь её изо дня в день, как вторую кожу, которую нельзя скинуть.

Сначала жара бьёт снаружи — в лоб, в изгибы локтей, под лопатки, где сразу прилипает майка.

Потом она ползёт дальше: под воротник и в волосы на шее. Липкая, как чужая ладонь, от которой не отмахнёшься.

И всё — уже внутри. В языке, которому нечего сказать. В пальцах, которые сами начинают щёлкать по краю стола или гладить узор на кафеле, лишь бы напомнить себе: ты ещё живой.

В горле стоит вязкая, пыльная пустота и чувство, что проглотил сухую землю.

Потеют колени, липкие волосы липнут ко лбу. Кажется, что даже тень на стене дышит жаром. Жара забивает глаза, делает линии мира слишком резкими и близкими. Всё липнет — даже мысли.

И внутри мелькает глупое чувство: так будет всегда, и ты уже никогда не выйдешь из этой жары.

Но всё же изредка приходит ветер с моря — и он не спасает, а лишь напоминает, что где-то есть что-то новое. Что за этим забором, за отцовским кабинетом — есть мир, в котором всё по-другому.

Хочется отвернуться — но от чего? От стен? От воздуха? От самого себя?

Ты сидишь и никуда не идёшь, ожидая, чтобы что-то сдвинулось.

Хотя бы где-то.

В тот август, в шестнадцать лет, я читал учебник по экономике.

Это был не настоящий учебник, а английская брошюра, которую отец привёз из Лондона.

«Если хочешь вырасти — вырасти туда, где ценят мозг, а не фамилию.»

Он часто повторял это. Хотя сам был фамилией.

Я читал в холле, устроившись на низком диване, с которого был виден сад.

Двери за моей спиной были распахнуты — тяжёлые, деревянные, со вставками из мутного стекла. Они выходили прямо на лимонные деревья.

Сад был двухуровневый: верхняя площадка переходила в ступени из жёлтого камня, вытертого и гладкого от солнца. Между плитами кое-где пробивалась выжженная солнцем трава.

По краям — узкие клумбы с розмарином. Кусты не подстрижены, ветки спутаны, но пахли сильно: терпко, почти горько. Запах влетал в дом, цепляясь за развевающиеся от ветра занавески.

На границе второго уровня торчали два фонарных столба. Днём они были железом без толку.

Слева — терраса соседей.

Низкий дом с пустым балконом. Белая штукатурка выцвела, по краю бежала тонкая трещина.

Дом принадлежал двоюродной тёте, которая большую часть года жила в Анкаре. На балконе не было ни растений, ни даже стула.