Бабушка к этому времени уходила в комнату, шептала что-то, перебирая чётки. Не смотрела по сторонам. А на меня — тем более.

Темнело. На лестнице было душно.

Камень держал жару целый день, пятки резало.

Я шёл босиком, в рубашке, распахнутой на груди, и домашних брюках. Если кому-то попадусь, то скажу, что собрался спать.

Пальцы подрагивали — «глупо волноваться, но не остановиться». Я всё время поправлял ворот, хотя он и так был расстёгнут. Казалось, видно, как я краснею, даже в темноте.

Крыша встретила пылью и пустотой.

Он уже сидел там — на краю, на той стороне, где начиналась ночь. Свесил ноги. Сигарета в руке горела ровно, почти вертикально.Он держал её плавно, без усилия. Я почему-то подумал о смычке — хотя это глупо. Книжка лежала у него на коленях. Белые страницы ловили свет уличного фонаря,

Он не обернулся. Только сказал куда-то в сторону: — Пришёл, да?

Голос был ровный, даже ленивый. Похоже знал, что я приду.

— Да, — тихо выдохнул я.

— Нашёл кошку? — сказал он вбок, выпуская дым.

— Только одного кота, — я пожал плечами.

Пытался говорить спокойно, но голос дрогнул, и я сразу почувствовал, как покраснели уши. Хотел засунуть руки в карманы, но тогда он увидел бы, как трясутся пальцы. Поэтому сжал их по бокам и сделал вид, что мне удобно.

Он усмехнулся. Сигарета мигнула на вдохе, кончик вспыхнул.

— Значит, повезло.

«Повезло мне, что он позвал.»

Я сел рядом — немного в стороне, на расстоянии вытянутой руки. Колени предательски дрогнули, я постарался закинуть ногу на ногу, делая вид, что устраиваюсь удобнее.

Он не сдвинулся. Только повернул голову. Пепел упал на плитку, и тогда он протянул мне лист.

Бумага была тёплая — он держал её долго. Краешек загнут, видно, что теребил его пальцем.

— Что это? — спросил я, осторожно беря. Наши пальцы соприкоснулись. У него они были сухие, тёплые.

«Запомню их. Если нельзя — всё равно запомню.»

— Статья, — сказал он. — Моя.

Я замер.

— Твоя?

— Под псевдонимом.

Он посмотрел куда-то вбок.

— Если скажешь кому-то — я скажу, что ты всё придумал. — произнёс он быстро.

Я сглотнул. Бумага шуршала у меня в руках.

— А если я не скажу?

Он поднял глаза. В этот раз прямо. Смотрел дольше, чем нужно.

— Тогда… прочитай. Или я сам.

Я держал лист неуверенно, раздумывая, стоит ли читать.

Пальцы скользили по краю.

Он посмотрел на меня — коротко, с вопросом. И не дожидаясь ответа, медленно отобрал у меня лист кончиками пальцев, снова коснувшись кожи. Бумага зашуршала.

Он выпрямился, перевёл взгляд на текст.

Мурат начал читать.

Его голос был ещё ниже, чем днём, с приглушённой хрипотцой, едва ощутимой. Он читал неторопливо, выбирая — что именно сказать наружу, а что оставить себе. Некоторые слова вытягивал длиннее, обволакивая их дыханием, других — едва касался губами.

Я не смотрел в лист. Не следил за строчками. Я смотрел только на его губы — мягкие, ссохшиеся от сигарет, иногда прикусывающие нижнюю в углу. Когда губы сдвигались, уголок дрогнет — и казалось, что он произносил не строчку, а моё имя, тихо, прямо в кожу.

«Я хотел, чтобы говорил ещё. Не смотри так, нельзя».

Я поймал себя на том, что тоже прикусил губу — и быстро отпустил.

Горячий воздух уже был не от ночи — от него. Голос тянулся медленно, заполняя пространство между нами. И чем дольше я слушал, тем сильнее чувствовал — в груди поднимается что-то странное, и становится слишком мало места для дыхания.

Я боялся пошевелиться: любое движение казалось слишком громким. Колени сами норовили сдвинуться ближе, я тут же одёргивал их.