И хотя никто в Дистрикте 12 об этом пока не знал, их жизнь совсем скоро должна была измениться.
Не только из-за очередной Жатвы.
Не только из-за игр.
А потому что однажды утром, в небольшом доме пекаря, в обычной маленькой комнате кто-то проснётся — и вместе с ним проснутся чужие воспоминания, чужая воля, чужой опыт и чужая судьба, переплетённые с жизнью обычного мальчишки из угольного дистрикта.
Но до этого мгновения оставалось ещё несколько минут — и Панем пока продолжал жить своей привычной тихой, суровой жизнью, не подозревая, что скоро в неё вмешается человек, который когда-то был самым опасным убийцей совсем другого мира.
Дистрикт 12 просыпался медленно, будто нехотя. Здесь редко кто вставал с радостью — разве что пекари, которым нужно было запускать огонь в печах ещё до рассвета. Остальные двигались вяло, потягиваясь, будто надеясь, что сегодняшний день окажется хоть немного легче предыдущего. Но чудеса в 12-м Дистрикте были такой же редкостью, как солнечные дни зимой.
Утро начиналось с дыма. Тонкие струйки поднимались от печных труб, стелились по крыше, смешивались с утренним туманом. В воздухе стоял едва уловимый запах угля — он был везде, в каждом вздохе, в каждом вздохновении. Казалось, что сам воздух здесь тяжелее, чем где-либо ещё в Панеме.
Горы на горизонте отбрасывали длинные тени, которые медленно втягивались в себя, когда солнце поднималось. Вышедшие на улицу люди выглядели как силуэты: серые куртки, заплатанные брюки, платки на головах — все старались скрыться от утреннего холода. Дома были однообразными, как будто их строили по одной и той же схеме: низкие, деревянные, слегка перекособоченные, с окнами, затянутыми тонкой плёнкой вместо стекла.
Здесь редко слышались громкие разговоры. Люди привыкли к тишине. Привыкли замечать взглядом, но не словами. Привыкли жить так, чтобы Капитолий видел как можно меньше.
Но если пройти чуть дальше, по главной улице, свернуть за грубой кирпичной стеной магазина и миновать небольшую площадь с лавками, которые открывались только днём, — можно было увидеть одну из немногих частей дистрикта, в которой по утрам было тепло.
Это была пекарня семьи Мэлларков.
Пекарня стояла чуть в стороне от плотной застройки, будто сама по себе. Не роскошная, не богатая, но заметно ухоженная по меркам Дистрикта 12. Белёные стены, аккуратная вывеска, тёмная черепичная крыша — всё это говорило о том, что здесь, в отличие от большинства местных домов, стараются поддерживать порядок.
Пекарня была частью дома: нижний этаж занимала рабочая зона, где отец семейства трудился у печи, а на верхнем находились комнаты для семьи. Внутри пахло мукой, дрожжами, немного сладким, немного древесным — запахи, которые навевали странное ощущение уюта, особенно для тех, кто редко ощущал настоящее тепло.
Семья Мэлларков не то чтобы была обеспеченной, но по местным меркам жила лучше большинства. Работать приходилось много, но хлеб всегда был востребован. И хотя подавать его бесплатно семье Эвердин отец Пита упорно пытался, мир оставался суровым и не позволял благотворительности быть частым гостем.
В доме было тихо — настолько, что было слышно, как снизу кто-то передвигает мешки с мукой или откидывает крышку тяжелого сундука с инструментами. Солнце пробивалось в окна бледными полосками света, едва касаясь стен.
И в одной из комнат второго этажа происходило то, что должно было изменить не только жизнь этого дома, но и судьбу Панема.
Комната была небольшой, но аккуратной — такой, где видно, что за порядком следят. У стены стояла простая деревянная кровать, покрытая тонким одеялом; рядом — низкий столик с несколькими книжками и незавершёнными рисунками. На стене висел маленький плакат — потёршийся, с изображением прирученной птицы с веточкой во рту. Место было скромным, но тёплым, с ощущением, будто здесь действительно живёт кто-то, кто старается видеть мир чуть ярче, чем позволяют обстоятельства.
В углу стояла высокая корзина с хлебными формами, оставленная после вчерашнего вечера: Пит помогал родителям, как обычно. На стуле висела его одежда — рубаха с короткими рукавами, тонкая куртка, штаны, на коленях которых была небольшая заплатка, зашитая аккуратными стежками.
У окна стоял мольберт, немного покосившийся, но явно любимый. На нём — недописанный рисунок: серый лес под густым заревом неба. Пит редко кому его показывал.
В комнате царила такая тишина, что казалось — слышно, как медленно и ритмично бьётся сердце. Тишина, в которую неожиданно вплёлся слабый, почти невесомый вздох.
Именно в этот момент Пит Мэлларк — или тот, кто теперь был в его теле — открыл глаза.
Он резко вдохнул, будто вынырнув из глубокой воды. Несколько секунд лежал неподвижно, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. Потолок казался слишком низким. Воздух — слишком плотным. Одеяло — слишком лёгким.
Все ощущения были неправильными, будто чужими.
Он поднял руку — и увидел тонкую, подростковую ладонь. Чужую ладонь. Без шрамов, без мозолей, без следов той жизни, к которой он привык. Он разжал и сжал пальцы — движение оказалось странно лёгким.