2000 № 9 - Дяченко Марина и Сергей, Трускиновская Далия Мейеровна, Шекли Роберт, Володихин Дмитрий Михайлович, Харитонов Евгений Викторович, Байкалов Дмитрий Николаевич, Шикарев Сергей Александрович, Озеров Тимофей, Гаков Владимир, Кессел Джон, Караваев Дмитрий Львович, Покровский Владимир Валерьевич, Холдеман II Джек Кэрролл, Каплан Виталий Маркович, Геворкян Эдуард Вачаганович, Синякин Сергей Николаевич, Андреев Михаил, Соболев Сергей Викторович, Журнал ЕСЛИ, Дауров Константин, Бейкер Линда, Белл Клэр, Измайловский Даниил, Хилл Дэвид, Шатилов Владимир, Шахов Валентин

–  Если бы вы знали, как я вас понимаю, - сказал он.
– Это очень трудно - приучить себя не замечать всех этих индексов, не думать о тех, кого не знаешь, и заботиться только о себе, своих близких и своих друзьях. Это, я вам скажу, задача. Но есть усилия, которые просто необходимо прикладывать, если мы желаем добиться чего-нибудь в этой жизни или если мы просто хотим остаться людьми.

С других постелей раздалось мычание - кажется, одобрительное. Мэллар склонил голову в знак признательности.

–  Нет!
– остервенело крикнул Пилот.
– Мы будем грузить синакон! И хватит об этом!

Самая большая сложность заключалась в том, чтобы уговорить бортовой интеллектор. Пилот называл его Симфотакисом, в честь дяди, известного симфодворника, да и вообще милейшего человека. Симфотакис никак не хотел покидать катер.

–  Это мое тело. Вы бы тоже не согласились на полную ампутацию своего тела только потому, что кому-то не терпится полечиться.

Симфотакис не был антрофобом, бортовые интеллекторы редко ненавидят людей - слишком плотно они с ними общаются, но страдал от комплекса неполноценности перед высокими машинами и вымещал его на человечестве. А именно на Пилоте. Тот был слишком неопытен и категоричен, да и вообще, по мнению Симфотакиса, слишком ревностно относился к своим, совершенно ясно, ни к чему не обязывающим обязанностям. И столь странное распоряжение - покинуть катер - вызвало у него естественное чувство протеста.

–  Пойми, Такис, - увещевал Пилот.
– Если ты останешься здесь, все не уместятся.

–  Это я понимаю, - соглашался Симфотакис.

–  Милый мой Симфотакис, если все не уместится, значит, кто-то умрет.

–  Это очень печально, но я-то что могу сделать?

–  Всего-навсего выйти из катера.

Такис даже взвизгнул:

–  Катер без меня - всего лишь груда металла и биопластика, вегикл без маневра.

–  Да не нужно ему маневра. Ему всего-то и нужно пройти обратным путем. Ну вот ты сам скажи, какова вероятность пройти обратным путем?

–  Девяносто девять и девятьсот девяносто семь тысячных процента. Но три тысячных остаются!

–  Но ты же мудр, Симфотакис! Ты же понимаешь, что значит риск в три тысячных процента.

–  Риск, возможно, невелик, - соглашался Симфотакис, - а ты обо мне подумал? У меня, между прочим, тоже кое-какие права имеются. Я, между прочим, тоже существо, а не думающая субстанция. И катер этот - мое тело. От меня неотъемлемое.

–  Почему же неотъемлемое, - убеждал Пилот.
– Тебе всего-то и надо сварганить себе какие-нибудь временные ходули, ведь ты же понимаешь, что если ты в катере останешься, все больные не вместятся.

–  Без тебя эта штука прекрасно полетит, а вот без меня…

–  Да ведь и без тебя полетит! Главное, обратный путь ей задать. Реверс!

Пришел вечер.

–  Ну вот, - сказал Мэллар.
– Вот и все. Пора начинать.

Пилот в знак возмущения плотно сжал веки и завел глаза к надбровным дугам, да так, что стало больно.

Тела были уложены на летающие тележки. После того, как больным купировали дыхание, они обмякли, словно болезнь, съедавшая их, ушла вникуда, в космос.

Жуток был Ченджи, грозящий небу новоприобретенной колючей, неухоженной бородкой и оскалом желтых зубов, не смешон Ивановну Маттиасс Эгнули, томный бандит, всю жизнь искавший себе место в этой Вселенной и теперь грозно застывший каждой черточкой своего лица при безвольном теле; а русский этот, со сложным именем, распялил под простыней рот и брови свел страдальчески, будто пел дамский шлягер; тихо и беспрекословно прятался под простынями когда-то горячечный Ностраган - утратив дыхание, он удивительно потерял в объеме.

С каждым Мэллар прощался отдельно, и попрощавшись, сам подавал команду на отключение, то есть на купирование дыхания, всякий раз при этом неодобрительно поваживал головой и бросал быстрый взгляд на Пилота, который натянул на себя маску безучастности, да так в ней и оставался. Это было легче, чем помнить про болезнь, хотя сейчас она никак не проявляла себя - Пилот был деятелен и чувствовал себя неплохо.

И все говорили Мэллару: ты жди, я никуда не денусь, черт с ними со всеми, я вернусь.

–  Не хочешь поучаствовать?
– посреди прощаний спросил Мэллар.

–  Еще чего!
– сказал Пилот, хотя Мэллар к нему не оборачивался, да и вообще никак не обозначил адресность вопроса, разве голос чуть-чуть повысил.

–  Правильно, - ответил Мэллар.

–  Узнай у него… - сказал Мэллару очередной больной, но в этот момент ему купировали дыхание… Мэллар уже шел к другому. Пилот дернулся было, он отчаянно захотел выяснить, что же такого хотел у него узнать этот больной.

Проблем с транспортировкой тел к катеру не было. Их перетаскивали наверх так же, как обычно перетаскивают синакон - на низких тележках с громадным количеством мелких желтых колесиков. Тележки выставились в два неравных ряда, перед Баззой, а от той до Баррака было не более шестидесяти шагов. Платформы тележек были исполнены в основном из коксового дерева, которое выращивается из домовых зерен и вообще очень экономично, но четыре самых старых, самых музейных, сколоченных еще по тетрафузионной технологии, были СНП-кальциевые и неприятно блестели.