2.
Это была та самая суббота, когда Эми Беллаква в первый раз столкнулась с Джоном Артопулосом. Их знакомство произошло на парковочном пятачке, расположенном на задах желтоватого оштукатуренного дома, и Эми была чрезвычайно занята тем, что изо всех сил пыталась втиснуть в свою компактную малолитражку пару немаленьких журнальных столиков. Круглый ей сравнительно легко удалось закатить в машину и надежно пристроить на боку, оперев на заднее сиденье ножками, но справиться с овальным, который был крупнее и тяжелее, оказалось труднее. Чем больше Эми старалась, тем сильней она обливалась потом. И в конце концов, опустив край столешницы на сиденье малолитражки, она непринужденно задрала свободной рукой подол своего трикотажного сарафанчика и вытерла мокрое, разгоряченное лицо.
Именно в данный момент и объявился из-за угла их общего дома новый квартирант со второго этажа. В пляжных шортах, черных солнечных очках и с полотняной сумкой. Сперва этот парень небрежно забросил сумку в окошко престарелого драндулета, а после повернулся к Эми и, снимая очки, вежливо вопросил:
– Я могу чем-то помочь?
– Надеюсь!
– выпалила она раздраженно.
Эта возня заняла какое-то время, но совместными усилиями они успешно справились с задачей.
– Большое спасибо, - сказала Эми, воспользовавшись шансом прямо взглянуть незнакомцу в глаза, раз уж они не сражаются больше со столиками.
– Они такие тяжелые из-за керамических плиток, - добавила она извиняющимся тоном и тут же пожалела. Только полная дуреха станет объяснять неглупому человеку очевидное.
– Но эти плитки отлично смотрятся, - заметил он.
– Очень живописные столики.
– О!.. Спасибо.
– Эми внезапно смутилась, осознав, что пропотевший тонкий трикотаж бессовестно облепил ее грудь.
– Вообще-то я собираюсь продать их на блошином рынке, - поспешно сказала она и вежливо улыбнулась, ожидая, когда этот парень вернется к своему автомобилю. Тогда она сможет уехать с чистой совестью, не показавшись невоспитанной и неблагодарной.
Но вместо этого новый жилец сказал: «Я Джон Артопулос» и протянул ей руку, а она пожала ее и сказала в ответ: «Эми Беллаква», и тогда Джон спросил у нее, кем она работает на блошином рынке, а Эми расхохоталась и покачала головой.
– Нет-нет, я просто иногда бываю там! Если у меня вдруг появляются вещи на продажу. А вообще-то я работаю официанткой… то есть большую часть времени. Ну а ты?
– Работаю над диссертацией по теоретической физике, - со вздохом признался Джон.
– Как интересно!
– В самом деле?..
– Он явно был изумлен.
– Конечно, - убежденно кивнула Эми.
– Или ты не любишь свою теоретическую физику?
– Я-то как раз люблю.
– Он усмехнулся.
– Но другим она почему-то не кажется интересной… Считай, что ты первая!
Они еще немного поболтали о том и о сем, распрощались и разъехались каждый своей дорогой. Джон Артопулос отправился на пляжный междусобойчик, а Эми Беллаква поехала со столиками на блошиный рынок. И там она случайно заметила книжку в потрепанном переплете, на котором значилось: ШРЁДИНГЕР: ЖИЗНЬ И МЫСЛИ. Эми пролистала с десяток страниц и решительно купила ее.
3.
Хайди Эгрет продемонстрировала свои картины Джону Артопуло-су во время их второго свидания.
– Мне очень нравится колорит вот этой, - заметил Джон, указывая на одну из абстрактных работ, выполненную в технике пиксельной трансформации.
– О чем она? Я имею в виду, что ты хотела сказать этой картиной?
Хайди не ответила, поэтому он обернулся и взглянул на нее. Она сидела, непринужденно скрестив ноги, на ослепительно розовом тренировочном мате и методично расчесывала роскошную бледно-пепельную гриву волос, спутанную и взлохмаченную после его неистовых объятий.
– Я ведь не прошу тебя объяснить мне теорию космических суперструн, - сказала она непререкаемым голосом.
– Разве не так?
– Так, - согласился Джон.
– И ты не должен просить, чтобы я разъяснила тебе мою живопись. Это просто идиотские разговоры! И они всегда действуют мне на нервы… понятно? Ну и ладно, - лучезарно улыбнулась она.
– Чем же мы теперь займемся? Хочешь выкурить сигаретку или, может, выпьем чего-нибудь?
С того момента, как он углядел Хайди на шумном пляжном междусобойчике, Джон всегда думал о ней как о квинтэссенции архети-пичной калифорнийской девушки. На правой лопатке Хайди был вытатуирован небольшой значок. И все остальные могли сколько угодно трактовать его как дьявольские вилы, но он-то знал лучше, что это древний трезубец. Символ бога морей Посейдона.
Джон вырос в Массачусетсе и никогда не встречал в родных краях ни одной девушки, которая хотя бы чуть-чуть походила на Хайди. И дело было не только в телесной красоте. Джон никогда еще не общался с личностью настолько открытой, непринужденной, естественной и одновременно непоколебимой, словно скала. Он ласково именовал ее «моя Калифорния», шептал ей на ушко «моя прекрасная ка-лифорнийка», но Хайди эти его любовные нежности только раздражали. И не потому, что она выросла в Орегоне, а потому, что она была вовсе не ЕГО. Хайди не преминула сообщить об этом Джону при третьем их свидании: «Я вольная душа, - твердо сказала она, - и не принадлежу никому, ни тебе, ни любому другому мужчине».
– Ты сердишься на меня?
– пролепетал он упавшим голосом. Джон только что прикатил на своем драндулете из Менло-парка и едва успел перешагнуть порог студии. Полотняная сумка выскользнула из его пальцев и распласталась на полу в разочаровании.
– Сержусь? Ничего подобного. Но мы можем пойти в спальню и от всей души помириться, если ты хочешь, - предложила она, оживляясь.
– Это гораздо лучше, чем болтать ерунду!
Вот так обстояли дела у Джона и Хайди.
Единственное препятствие не позволяло ему все свободное время проводить с ней. Дело в том, что Джон принимал участие в коллективных исследованиях на ускорителе SLAC (поблизости от своего жилья в Менло-парке), а Хайди преподавала в колледже Современных искусств (по соседству с ее студией в Беркли), но между Беркли и Менло-парком, к огромному сожалению, очень даже немалый конец.