– Это подарок? – спросила продавщица, намекая на то, что женщины типа Хоуп покупают дорогие вещи лишь раз в год.
– Да, – сказала Хоуп, борясь с желанием злобно ответить: «Нет, это для меня. По уик-эндам я наряжаюсь в мужскую одежду, а сейчас подыскиваю партнершу для встречи лесбиянок, любительниц мотоциклов „Харлей-Дэвидсон“.
Однако пришлось сделать вежливую мину. Честно говоря, Хоуп еще никогда не платила столько денег за галстук. Он был чудовищно дорогим даже в качестве подарка на сорокалетие. Утешало только одно: он должен был понравиться Мэтту. Галстук прекрасно подходил к недавно купленному мужем импозантному костюму, да и вообще к имиджу Мэтта, тоже очень импозантному. Единственной неимпозантной вещью в гардеробе Мэтта Паркера была сама Хоуп. «Может быть, беда именно в этом?» – с внезапной тревогой подумала она.
С недавних пор Мэтт перестал быть похожим на себя. Он всегда был оптимистом, счастливчиком и везунчиком, но в последние недели постоянно пребывал в плохом настроении, хмурился и был спокоен только тогда, когда что-то делал. Он все время искал себе занятие – даже в тех редких случаях, когда дети не дрались и появлялось время посидеть и спокойно поговорить. Взвинчен – вот как это называется. Мэтт был взвинчен, и Хоуп терзали мрачные предчувствия, что это имеет отношение к их семейной жизни. Или к ней самой.
Выйдя из магазина, Хоуп свернула за угол на Юнион-стрит и столкнулась с толпой туристов, охавших и ахавших при виде каждого изящного георгианского особняка из песчаника. Бат действительно был красивым городом, но Хоуп, прожившая в нем пять лет, уже привыкла к его красотам. В первые шесть месяцев она едва не свернула себе шею, любуясь местными достопримечательностями, однако сейчас, как и все жители Бата, ходила по городу, не обращая на памятники никакого внимания и проклиная туристов, которые шатались по улицам, как школьники, сбежавшие с уроков.
Хоуп толкнула стеклянную дверь ипотечного банка Уизерспуна, зная, что сейчас уже без двадцати три, а она должна была вернуться в четырнадцать тридцать. Мистер Кэмпбелл, местный управляющий и большой педант, тоже знал, сколько сейчас времени.
– Миссис Паркер, вы опоздали на десять минут, – негромко сказал он.
Хоуп сделала вид, будто ужасно запыхалась. Впрочем, после пробежки по Юнион-стрит это было нетрудно.
– Мне очень жаль, мистер Кэмпбелл, – пролепетала она. – Сегодня моему мужу исполняется сорок лет, и я покупала ему подарок…
– Ничего страшного, – успокоил ее управляющий. – Но чтобы это было в последний раз.
Хоуп быстро прошла в комнату для служащих, положила покупки в шкаф, сняла синее шерстяное пальто и поспешила занять место за стойкой.
– Как тебе удается опаздывать и при этом не злить нашего тирана? – спросила Ивонна, сидящая за соседней стойкой.
– Потому что у меня невинное лицо, – ответила Хоуп, продолжая улыбаться мистеру Кэмпбеллу через стеклянную перегородку, – а у тебя физиономия проныры.
Хоуп знала, что подруга будет польщена. Ивонне нравилось быть пронырой. Кроме того, она обладала чувством юмора и никогда не обижалась. В отличие от второй лучшей подруги Хоуп, которую звали Бетси. Бетси обижалась на все и непременно спросила бы, что имела в виду Хоуп, назвав ее пронырой. Сама Хоуп просто не могла выглядеть пронырой. У проныр не бывает кудрявых от природы русых волос – особенно если они окружают спокойное круглое личико с удивленными большими темно-серыми глазами и маленьким ротиком, как у девочек с портретов французских художников восемнадцатого века.
Мэтт однажды обмолвился, что полюбил ее за вид «не от мира сего». «Как будто ты вышла из исторического телесериала, переоделась и оказалась в двадцать первом веке», – сказал он. У Мэтта дар говорить необычные, романтические вещи. «Он напрасно тратит свой поэтический талант, работая в рекламном агентстве», – с любовью подумала Хоуп.
Следующие полчаса за всеми пятью стойками кипела лихорадочная работа. Толпы нетерпеливых туристов стремились поменять аккредитивы на наличные, чтобы до возвращения в автобус купить как можно больше кухонных полотенец, маек и керамических кружек с изображением Батского аббатства.
Когда поток наконец схлынул, Хоуп откинулась на спинку стула, думая о сегодняшнем вечере, главным украшением которого должен был стать праздничный ужин. Они с Мэттом будут только вдвоем – конечно, если Милли не взбрыкнет и не откажется идти спать. Девочке было только четыре года, но она уже держала всех домашних в ежовых рукавицах. Двухлетний Тоби был полной противоположностью своей старшей сестре. Он был таким тихим, что Хоуп каждое утро нервничала, отводя его в ясли. Она знала, что Милли сумеет постоять за себя, но станет ли девочка заступаться за братишку? Задир среди детей хватало, и Хоуп была готова убить любого, кто обидел бы ее ненаглядного Тоби. Нежное бледное личико и внимательные глаза делали его похожим на Хоуп в детстве. Она молила небо, чтобы мальчик вырос таким же большим и сильным, как его отец.