Ее как раз перестало выворачивать, когда Максима пустили в палату. Он сразу начал плакать, и Соня от этих слез тоже расквасилась — судорожно хваталась за его руки, шею, прижималась, оттягивая трубки капельницы, а Максим целовал ее в щеки и лоб и все повторял: прости меня, прости меня, прости. Соня барахталась в его вине, как в мутной и теплой воде озера, пока наконец не вынырнула, отстранившись.

— Ты-то при чем, ну? — сказала со всей нежностью, какую мог передать заплетающийся язык. — Сам как?

Максим не успел ответить: в палату зашел врач — высоченный и абсолютно седой. Он внимательно оглядел Соню, потом Максима, потом написанное в папке, которую выудил из широкого кармана своего белого халата. Максим попытался было первым атаковать его вопросами, но был остановлен властным движением плеча.

— Ну что сказать, Софья Дмитриевна, в рубашечке родились, в рубашечке. Пристегнутая, небось, ехала? Умничка! Еще и задремала, наверное? Затылком в подголовник уперлась, от беды и уберегло. Ни хлыстовой травмы шеи, ни переломов — ладно переломов, — разрывов связок нет, тьфу-тьфу-тьфу.

— А что есть? — Максим сжал Сонину руку.

— Чэ-эм-тэ, — протянул врач, не отрываясь от папки. — Легонькая, не пугайтесь. Кровотечений нет, томография чистая. Год сейчас какой? — И уставился на Соню требовательным взглядом.

Она не сразу поняла, что вопрос обращен к ней. От врача расходилось сухое тепло, как от масляного обогревателя, и Соне тут же стало сонно. Но пришлось собраться и ответить — от затянувшейся паузы спокойное тепло начало остывать и прорастать колючими прожилками беспокойства.

— Две тысячи двадцать пятый, одиннадцатое июля. — Соня задумалась. — Или уже двенадцатое?

— Двенадцатое, — поддакнул Максим.

— Вот, двенадцатое. — Соня приподнялась на подушках. — А можно я домой поеду?

— Не можно, — покачал седой головой врач. — За фонариком глазами последите, пожалуйста.

И навис над Соней, размахивая тонкой металлической ручкой с яркой лампочкой на конце.

Домой Соню выписали через три дня. Тошнить ее перестало почти сразу, только немного немел язык и болела шишка на лбу. Максим приезжал дважды в сутки и торчал в палате, пока его не выпроваживали строгие медсестры. Когда за ним закрывалась дверь, эти же медсестры становились потекшими, как забытая под подушкой шоколадка, подмигивали Соне — мол, как с мужиком тебе повезло, а, заботливый, щедрый какой, вон сколько фруктов натащил.

Соня кивала — и правда повезло, — раздавала медсестрам принесенные гостинцы, все равно аппетита не было, зарывалась в подушки и пыталась заснуть. Но как тут спать, если все скоропомощное отделение ощущалось Соней беспокойным искрящимся электрическим разрядом, без конца бьющим то в пол, то в потолок. Чужое «страшно» очень легко становилось ее собственным, Сониным, страшно. И больно. И тяжело. И грустно. И невыносимо так, что хоть вой. Соня зажимала край подушки зубами и тихонько скулила, а на утреннем обходе седой врач разглядывал темные круги под Сониными глазами и качал головой.

— Что-то вы, деточка, совсем у нас зачахли. Анализы хорошие, а вон бледная такая. Не кушаешь, небось? Знаю я вашего брата… Сестру то есть.

От его сетований Соня только еще сильнее потела и просилась домой. В итоге Максим сжалился и забрал ее, оформив решительный отказ от госпитализации. Измученная бесконечным электрическим напряжением, Соня даже вещи толком не смогла собрать: все падало из рук, в глазах темнело, когда Максим вел ее через приемный покой. Но стоило оказаться на улице, как в голове прояснилось. Снаружи был чуть дождливый полдень, пахло цветущей липой и мокрым асфальтом. Пока Максим разбирался с выездом из больничного паркинга, Соня опустилась на лавочку и облегченно выдохнула. Рядом с ней сидела девушка лет пятнадцати в удивительного цвета платье — то ли ультрамарин, то ли кобальтовая синь — и кормила налетевших голубей крупой.

— Это овсянка? — спросила Соня, чтобы стать поближе и к удивительному платью девушки, и к нежности, с которой та подкидывала птицам корм.

— Просо. Не разбухает и не царапается. У голубей вообще удивительно чувствительное пищеварение. Хотите их покормить?

И протянула Соне раскрытый пакет. Так они и сидели, окруженные воркующими голубями, когда за Соней вернулся Максим. Кажется, голуби его не сильно впечатлили, но он вежливо разулыбался, подхватил Соню за локоть и повел к машине.

— Надо тоже купить просо и ходить в парк кормить птиц, — задумчиво проговорила Соня, наблюдая, как больница скрывается из виду, стоило им выехать с парковки.

— Будешь как из «Один дома», — хмыкнул Максим. — Помнишь, там была тетка сумасшедшая?

От такого сравнения у Сони екнуло в животе и тут же испортилось настроение.

— Она там самая классная была, добрая и понимающая, если ты забыл.

Максим хмыкнул еще разок и перевел разговор на ресторан, в котором можно будет заказать ужин: как раз привезут, пока ты отдохнешь, а я на созвон подключусь — идеальный тайминг, да, Сонь? Соня, ты меня слушаешь вообще? Соня смотрела в окно и глотала слезы, причину которых никак не получалось понять. И наэлектризованный клубок, кажется, уезжал из больницы вместе с ней.