Знали бы они, что они делают…

Ему выдали тюремную робу и велели идти переодеваться в приемник. Ему показалось, что во всеобщем хоре рыданий и прощаний, доносившемся с платформы, он слышит свое имя. Он обернулся, в его сердце затеплилась надежда. Марта!

Но это звали кого-то другого. Он в последний раз всмотрелся в толпу, ища своих девочек. Но их не было видно. И его затянуло в поток. Двадцать восемь лет, подумал он. Почти каждый день они провели вместе. Она перепечатывала на машинке все его труды, перед выступлениями он читал ей свои доклады, и она поправляла синтаксис, последовательность фраз. Пекла ему пироги, а он каждый четверг, по дороге из университета домой, заходил на рынок на площади Короля Станислава и покупал ей цветы.

При мысли о том, что он больше ее не увидит, его охватила паника. Никого не увидит. Они все здесь умрут. Он молился за них. Впереди колонна, в которой он шел, разделялась надвое. Он понимал, что в одной колонне его ждет смерть, а в другой — жизнь. Время страхов и молитв прошло.

Конец апреля, три месяца спустя

Лиссабон

К зданию лиссабонского аэропорта подъехал черный «опель». Спасаясь от дождя, Питер Стросс поспешил сесть на заднее сиденье.

Под плащом на нем был спортивный пиджак и фланелевые брюки, порядком измятые после двухчасового перелета из Лондона. За годы войны Лиссабон превратился в процветающий центр торговли, так что Стросса легко было принять за предпринимателя, прибывшего с целью заработать на продаже стали или продуктов, а может, на покупке португальского вольфрама.

— Капитан Стросс, — водитель-швейцарец, работавший на Комитет беженцев, поприветствовал его и принял чемодан и кожаный портфель. — Я знаю, что ваш путь был долгим. Может быть, хотите заехать в гостиницу и освежиться?

— Благодарю, — ответил Стросс. Прилетев в Лондон вечерним дипломатическим рейсом, он двое суток вел переговоры по телефону и телеграфу, устраивая совещание, ради которого прибыл. — Если не возражаете, я бы предпочел начать как можно скорее.

— Очень хорошо, — водитель поставил портфель Стросса на переднее сиденье и сел за руль. — Все уже ждут. Вы раньше бывали в Эшториле?

Сорок минут спустя они достигли побережья и прибыли в роскошный город-курорт, где в ожидании выездных виз члены отрешенных от власти европейских королевских домов, одетые в вечерние костюмы, в компании английских и немецких шпионов делали ставки в шикарном казино.

Машина остановилась перед высокими чугунными воротами. Двухэтажная оштукатуренная вилла с черепичной крышей и окнами, выходившими на море, 114, руа ду Маре. Она могла бы принадлежать какому-нибудь богатому португальскому семейству, предпочитавшему уединение и приятный вид на море, но это была летняя резиденция католического архиепископа Лиссабона. Высокие стены и удобное местоположение, подальше от шпионских страстей и шумных толп отдыхающих, делало этот дом идеальным местом для совещания, задуманного Строссом.

Ворота распахнулись, и «опель» въехал во двор, в центре которого располагался фонтан во флорентийском стиле. Им навстречу вышел невысокий мужчина с эспаньолкой в хорошо сшитом костюме. Он представился Рикардо Оливой из Международного комитета по беженцам и через крытую галерею со сводчатыми потолками сопроводил Стросса внутрь. В просторной гостиной с огромным камином и свечами в канделябре Стросса ожидала группа мужчин. Первым его приветствовал помощник архиепископа, лысеющий мужчина лет пятидесяти в черной сутане и с распятием на цепи, монсиньор Корреа.

— Спасибо, что организовали эту встречу, — Стросс пожал священнослужителю руку. — И, пожалуйста, передайте его преосвященству благодарность от моего правительства за возможность приватно собраться в его доме.

— Приватность — последнее наше оружие в эти дни, — кивнул прелат. — Но мы возлагаем надежды на то, что злодеяния вскоре предадут гласности, и они станут достоянием мировой общественности. Есть вещи более насущные, чем политический или религиозный нейтралитет. Даже в разгар войны.

— Мы разделяем ваши надежды, — ответил Стросс.

Он обошел гостиную и познакомился с представителями различных организаций по делам беженцев, прибывших из Берна и Стокгольма. Двух бородатых ортодоксальных раввинов, которые не понимали по-английски, Стросс приветствовал на иврите традиционным «шалом, ребе». Наконец его представили Александру Кацнеру из Всемирного еврейского конгресса, о его усилиях по спасению еврейского населения на оккупированных территориях было хорошо известно в Штатах. Все они встретили Стросса с большим воодушевлением.