«Похоже, лишь мне одному не удается заснуть», — думает сержант. Будит бойцов тычком в плечо. Те мгновенно просыпаются в замешательстве:

— Просим прощения, сержант!

— Чтобы в последний раз! — строго отвечает Ганс.

Он понимает, что его людям пришлось немало поработать. Не далее как месяц тому назад, 6 августа 1978 года, в летней папской резиденции, в замке Гандольфо, скончался Джованни Баттиста Монтини, более известный как Павел VI. Выборы нового понтифика продолжались несколько дней. И бойцы Швейцарской гвардии не оставляли почившего папу ни на миг: четверка гвардейцев стояла по углам катафалка дни и ночи напролет. Перед ними нескончаемой вереницей проходили сильные мира сего — государственные деятели, собравшиеся, чтобы отдать последние почести Его Святейшеству.

После похорон стали готовиться к конклаву, проходившему в закрытой обстановке. Доступ посетителям был закрыт, работа удвоилась. Конклав созвали 25 августа — ровно через 20 дней после кончины папы, когда допустимый срок, составлявший 21 день, едва не закончился. Несмотря на то, что непродолжительные выборы завершились на следующий же день, за ними последовала суматоха, обыкновенно возникающая после смены папы. И лишь несколько дней тому назад все вернулось на круги своя.

Ганс продолжает обход, спускается вниз, к сонным гвардейцам. «Только я один не сплю…» Ему сложно отделаться от чувства собственника по отношению ко всему вокруг. В глубине возвышается обелиск Калигулы — как раз посередине площади Святого Петра. Как же насмешлива бывает история! В центре католической святыни — творение психопата… Ганс не спеша продолжает обход. Чувствует, как овевает лицо нежный ветерок. Внезапно что-то привлекает его внимание. Слева возвышается Апостольский дворец. В папских покоях на третьем этаже горит свет. Ганс смотрит на часы: шесть сорок утра. Его Святейшество явно не лежебока…

В одиннадцать вечера Ганс возвращается обратно, чтобы поужинать с матерью, но и в это время свет еще не погашен. Как любой настоящий боец Швейцарской гвардии, сержант внимателен и осторожен. Он решает вернуться к паре дремлющих бойцов. Сейчас он застает на карауле обоих: удалось прогнать солдатский сон навсегда.

— Сержант! — приветствуют его оба.

— Скажите-ка, выключал ли Его Святейшество на ночь свет в личных покоях?

Первый гвардеец колеблется, но второй, не моргнув глазом, отвечает:

— Во время моей смены свет не погас ни на миг.

Несмотря на то что Ганс застал бойцов спящими, он знает: те не могли отвлечься ни на мгновение.

— Странно, — еле слышно произносит сержант.

— Обыкновенно Его Святейшество включает свет примерно в эти часы, но ночью он даже не выключал его… — продолжает гвардеец. — Наверное, всё работал над новыми порядками, о которых рассказывал…

— Это — не наше дело, — отвечает Ганс и меняет тему разговора: — Все в порядке?

— Всё в порядке, сержант.

— Отлично! До свидания, и смотрите в оба!

В караульном помещении Швейцарской гвардии сержант чувствует, как веки наливаются тяжестью. Можно поспать еще пару часов. Но мысли вновь возвращаются к свету, горящему в папских покоях. «Теперь-то здесь наверняка многое переменится», — думает он, улыбаясь. Теперь можно спать спокойно.

С тех пор, как Сестра Винченция оставила серебряный поднос с кофе на столике у дверей в покои дона Альбино Лучиани, прошло пятнадцать минут. Пора вернуться — будить дона Альбино и заставить его принимать лекарства.

И вновь по телу пробежали мурашки, стоило лишь повторно пройтись сумрачным коридором. В отличие от самого дона Альбино, монахиня была честна, но непреклонна, и не покидала комнату до тех пор, пока подопечный по настоянию монахини не глотал лекарства. Дон Джузеппе считал, что снадобья слишком слабые: всего лишь безвкусные белые таблетки, которые понтифик принимал, изображая веселое удивление.

Сестре Винченции приходилось делать и инсулиновые инъекции после еды.

Порой дон Альбино пошучивал с монахиней, добродушно коря ее за то, что она изо дня в день, «как на мессу», между четырьмя и пятью часами утра являлась к нему, чтобы снабдить лекарствами от высокого давления. Потом, с пяти до половины шестого, дон Альбино умывался и занимался английским языком, используя лингафонный курс, утверждая тем самым незыблемый распорядок. Затем понтифик удалялся в личную часовню до семи часов утра. Эти простые привычки напоминали о жизни на прежней квартире и облегчали тяжкое бремя, взваленное кардиналами ему на плечи.

Появившись перед опочивальней дона Альбино, монахиня остановилась в растерянности и недоумении. Этим утром весь годами устоявшийся распорядок оказался нарушен, и поднос с кофейником остались на том же месте, куда несколько минут тому назад она его поставила. Приподняла салфетку, прикрывавшую кофейник, чтобы посмотреть, притронулся ли к чему-нибудь ее подопечный. Еще одна странность: за все почти что двадцать лет ничего подобного не случалось! Еще ни разу не задерживалась реплика «Добрый день, Винченция!» в ответ на приветствие монахини…

Хотя нет, распорядок здесь изменился: в прежнем жилище сестра Винченция, постучавшись в дверь, лично вручала дону Альбино поднос. Стоило советникам папы проведать об этой привычке, как тут же хотели ввести строгий запрет — решили, что подобное поведение является вопиющим нарушением протокола. А потом, к взаимному удовольствию, было решено ограничиться полумерой: сестра по-прежнему будет носить кофе по утрам, но поднос будет оставлять у входа в опочивальню.

Монахиня вновь прислушалась, затаив дыхание. Но так ничего и не услышала — ни звука, ни шороха. «Не позвать ли прислугу для Его Святейшества?» — подумала она про себя. Сухие пальцы робко постучали по дереву.