Идти туда Терри вовсе не собирался. Было у него свое любимое местечко в верхней части лощины, неподалеку от пустоши, там-то он и хотел укрыться ненадолго; пускай мать знает: он уже не маленький, может обойтись и без них. Несколько можжевеловых кустов тесно росли над узким овражком в верхней части лощины, и, укрывшись под ними, ты оказывался в полном уединении, словно на Диком Западе, а все-таки сюда доносился успокоительный гул машин с проходящего поблизости Лондонского шоссе. Здесь было не слишком уютно, лондонцы давным-давно истоптали овражек, и стоило шевельнуться, отшлифованные ногами камешки сыпались вниз; зато тут можно было спрятаться от всех глаз, а от ветра и холода укрыться пластиковой пленкой, что лежала в сумке. Вышло очень удачно, что он прихватил тогда пленку — думал, она опять пригодится для игры в саду. Всю дорогу, пока спускался по пологому склону Фокс-хилла к пустоши, Терри держал в уме это местечко; ему даже смутно виделось, как тесно стоят эти кусты и как он приспособит над головой пластиковую пленку. Да, говорил он себе, у него есть свой план действий, и к утру они там, дома, уж наверняка уразумеют, как худо ему было, оттого что с ним так несправедливо обошлись.

Предвечернее весеннее солнце спряталось, и в ровном хмуром свете пустошь казалась двухмерным бледно-зеленым ландшафтом, какой видишь на экране цветного телевизора. Время близилось к шести, и здесь было непривычно пусто.

Терри стало не по себе — нет, приходить сюда не следовало. Странно и не очень-то приятно оказаться тут одному. Все друзья, с которыми он бывал тут, сейчас кто где. Здесь сейчас все равно как на Главной улице в воскресное утро. Только шоссе живет своей суетливой жизнью, и легковые машины, спешащие домой, и переполненные автобусы двигаются сплошным потоком, уткнувшись носами в хвост друг другу, но дорога — сама по себе, ничто не связывает ее с пустошью, машины идут мимо, и никто не глядит по сторонам.

Терри перешел дорогу по пешеходной зебре и вдруг, так же внезапно, как сменяются кадры в фильме, ощутил, что сбежал из дому. Ощутил именно потому, что оказался за шоссе, в стороне от своего квартала, от привычных улиц. Кто бы ни стал его искать, перед шоссе скорей всего остановится и повернет назад, к строительным участкам и пустующим домам на Фокс-хилл. Поначалу им и в голову не придет кинуться на пустошь, а уж когда кинутся, не так-то просто будет отыскать его убежище в темноте. Проищут, пожалуй, всю ночь и разве что перед рассветом увидят — он свернулся под кустом. Тогда уж, верно, поймут, как горько ему было от их несправедливости. Его пробрала дрожь. И он пожалел, что вместе с сумкой и пленкой не догадался прихватить пальто.

Перед ним раскинулась зеленая пустошь, а за ней, в отдалении, — замершие краны доков и на другом берегу реки, в мглистой дымке, Большой Лондон. Где-то впереди, внизу, отсюда не увидать, — Темза и пристани. Сверху, с верхнего края лощины, все это станет видней, а когда он подойдет к можжевельнику, где будет его привал, совсем скроется из глаз. Картина эта знакома и привычна, как обои дома, только разделяющая их река отодвигает ее вдаль. «Другой берег» всегда был за пределами их мира и только придавал тон всей картине — яркий, солнечный, приближающий его к ним, или мглисто-холодный, отдаляющий. Сегодня вид зловещий. Над другим берегом клубятся темные низкие тучи, и Терри показалось, там, на тех спрятанных от его глаз улицах, тысячи людей спешат укрыться в своих домах.

Собиралась гроза. Весь день она ощущалась в воздухе, но теперь надвинулась уже совсем близко, как сумерки. Терри зашагал по траве прямиком к лощине. Если немного промокнешь, не беда, решил он. Даже лучше. Ему уже слышался голос матери: «Бедняжка весь насквозь промок, как же я тогда не подумала?…»

Терри быстро шагал по траве, уходил все дальше от дороги, отрезал себя от дома. Вот уже глуше шум движения, только тяжкий рев автобусов не стихает, и вдруг с вышины, из темнеющих туч, донесся гул самолета — он медленно делал последний круг над лондонским аэропортом, заходя на посадку. И без того сильное чувство, что он одинок, еще усилилось от шума набитых людьми автобусов, но жестокое воспоминание об обиде подхлестнуло решимость Терри, и последние несколько метров, оставшиеся до кустарника и лощины, он пробежал бегом.

Первым делом надо убедиться, на месте ли его колючее укрытие. Да, вон оно, в редких крапинках желтых цветов, но не такое высокое и густое, как ему казалось, и сразу заметно, что там можно спрятаться; и вот странно: спуск к нему куда круче, чем Терри думал. Он опять глянул за реку. Небо стало еще темнее, а по самой Темзе, по серым ее водам, медленно плывет по течению небольшой пассажирский пароход и мигает огнями кают. Может, в Австралию плывет, и пассажиры покинули свои дома. Совсем как я. По спине вдруг прошла дрожь.

Он боком, боком спустился по каменистому склону в овраг. Можжевельник и вправду оказался совсем не такой густой, как он думал, но все-таки ветки перекидываются с одного края узенькой расщелины на другой, и кое-как укрыться здесь можно. Проникнуть сюда сверху сможет разве что собака — людей шипы изорвут в кровь, и это немалое преимущество: если играть в войну, защищать придется только один выход; так что Терри с трудом пробрался вправо, на другую сторону, — отсюда, снизу, проход шире и легче пролезть вглубь. Он сбросил с плеча сумку и, прежде чем поползти осматривать убежище, огляделся по сторонам, как и положено в таких случаях. Лощина была безлюдна. В сгущающихся сумерках светились огни первого ряда домов в конце лощины — бледно-желтые пятна на тротуаре, а еще дальше, словно над самыми крышами, казалось, проплывают мачтовые огни и труба того же пассажирского парохода. Хлопнула входная дверь, и кто-то стал звать какого-то мальчика, какого-то Лероя, пить чай.

Чувствуя себя одиноким как никогда, Терри на четвереньках полез в глубь расщелины. Пригнул голову к земле, и оттого вдруг стали громкими шорохи скатывающихся по склону потревоженных камешков. Он уколол руку о шип низко стелющейся ветки и сразу испугался: как бы не порвать, не испортить свое сокровище, свою гордость — новую рубашку. Еще ниже пригнулся к земле. Глаза не сразу стали видеть в совсем уже сумеречном свете.

Зато нюх сработал мгновенно. Фу! Как же он не сообразил. Вот черт! Ведь всякое местечко, в котором хорошо прятаться, худо ли хорошо ли, а скрыто, и, значит, в случае надобности или если ты слишком ленивый, или слишком увлекся игрой, чтоб бежать домой, его можно использовать как отхожее место. У, грязная свинья! Нет, так не годится! Он быстро попятился, вылез, вскочил на ноги. Весело, нечего сказать! Теперь надо искать другое место.