но-художественными воздействиями. Но это продолжалось не­

долго.

Давно уже стало очевидным, что творчество Блока не укла­

дывается в рамки русского символизма как художественного ми­

ровоззрения и литературной школы, что к вершинам своего

творчества он пришел не в силу своей причастности к символиз­

му, но вопреки ей.

И при всем том нет у нас оснований полностью элимини­

ровать Блока от русского символизма, поскольку как поэт он сло­

жился в лоне этого течения, дышал его воздухом, был связан

с ним на протяжении достаточно длительного отрезка своего ли­

тературного пути.

Суть дела в природе этой связи, в тех противоречиях, кото­

рые в ней обнаружились.

В Блоке были заложены как громадная сила отталкивания

от того мира, в котором ему суждено было начинать, так и му­

чительное ощущение своей зависимости от него. В этом состоя­

ла диалектика связи Блока с символизмом, — она изнутри взры­

вала пленившую молодого поэта метафизику.

Лидеры и теоретики русского символизма (за исключением

разве одного В. Брюсова) меньше всего склонны были рассмат­

ривать его только как литературную школу и даже шире того —

как художественное направление. Нет, они видели в символизме

путь к «творчеству жизни», жадно стремились обрести в нем

некую целостность, полное слияние жизни, религии и искусства,

и тем самым — гармоническое разрешение реальных противоре­

чий действительности, которые они ощущали хотя и в мистифи­

цированной форме, но по-своему остро.

«Собственно символизм никогда не был школой искусства, —

утверждал Андрей Б е л ы й , — а был он тенденцией к новому ми­

роощущению, преломляющему по-своему и искусство... А новые

формы искусства рассматривали мы не как смену одних только

форм, а как отчетливый знак изменения внутреннего восприятия

1 А л е к с а н д р Б л о к . Собр. соч. в 8-ми томах. М.—Л., 1960—

1963. Том 8, с. 274. В дальнейшем ссылки на это издание даны в

тексте (римская цифра обозначает том, арабская — страницу).

8

мира» 1. Андрей Белый собирался даже написать целую книгу

о символизме как особом типе сознания и новом этапе культу¬

ры, обозначивших «духовную революцию в мире», и хотел

назвать эту книгу: «Символизм как жест жизни».

Такая широта подхода к искусству оказалась приманчивой

для юного Блока. И прошло не мало времени, прежде чем,

умудренный опытом не придуманной, а действительной жизни,

он очень верно и глубоко вскрыл всю иллюзорность подобных

стремлений, поставив над ними точный исторический знак:

мысль, разбуженная от химерического сна «сильными толчками

извне», уже не могла удовлетвориться «слиянием всего воедино»,

что казалось возможным и даже легким «в истинном мистиче­

ском сумраке годов, предшествовавших первой революции, а

также — в неистинном мистическом похмелье, которое наступило

вслед за нею» (III, 296).

Мощное движение русской жизни в начале XX века захва­

тило и Блока. Бурный ветер времени, идущее со всех сторон

брожение, явные симптомы кризиса и разлома старой культуры,

стремительный водоворот событий — все это нахлынуло на Бло­

ка, ворвалось в его внутренний мир, создало музыку, краски,

атмосферу его тревожной поэзии.

В том-то и сказалось душевное величие Блока, что он су­

мел достаточно быстро убедиться в лживости всякого рода мифо­

логических преображений «грубой жизни» в «сладостные леген­

ды» и сделал из этого убеждения решительные выводы.

Но сделать их было не просто и не легко. Для этого Блоку

нужно было переоценить и отвергнуть многое из того, чему он

на первых порах поверил. И прежде всего — собственное «дека­

дентство», которое притягивало его своими соблазнами и которое

он научился ненавидеть. «Поскольку все это во мне самом — я

ненавижу себя и преследую жизненно и печатно сам себя...