Шрифт:
И так странно случилось, что именно в восемнадцатом столетии — столетии прозы и неглубокой или ненасыщающей поэзии — забил родник чистейшего вдохновения. Для меня самая лучшая поэзия — это поэзия Блейка. Я нахожу его лирический тон по красоте равным шекспировскому и превосходящим лирический тон любого другого поэта, я даже считаю Блейка поэтичнее Шекспира — пусть у Шекспира можно найти много больше поэзии, зато у Блейка поэзия составляет большую, чем у Шекспира, часть по сравнению со всем остальным: не смешиваясь с течением огромной реки, она может быть в чистом виде извлекаема из собственного небольшого источника. Шекспир богат мыслями, смысл его стихов трогает читателя, даже когда поэзии в них нет: смысл стихов Блейка часто совершенно неважен или даже в сущности отсутствует, и мы можем полностью отдаться его небесной мелодии.
Даже Шекспир, имевший сказать так много, подчас создает очаровательнейшую поэзию, не говоря ровно ничего:
Take О take those lips away That so sweetly were forsworn, And those eyes, the break of day, Lights that do mislead the morn; But my kisses bring again, bring again, Seals of love, but seal'd in vain, seal'd in vain. [41]Это бессмыслица, но это восхитительная поэзия. Когда Шекспир наполняет подобную поэзию мыслями — мыслями, которые стоят этой поэзии, — как, например, в
41
Мадригал из «Меры за меру» (Акт 4. Сцена 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник). Впрочем, вот маленькое письмо Хаусмена от 16 мая 1933 года:
Мой дорогой Коккерел,
Благодарю Вас за письмо. О этот бедный старый Шекспир! Маккэйл подошел ко мне после лекции и сказал, что «Take О Take those lips away» — были стихами Флетчера. (John Fletcher; 1579–1625).
или
О mistress mine, where are you roaming? [43]— то эти песни — самые вершины лирики — действительно становятся более великими и трогательными, но я бы затруднился назвать их более поэтичными.
Итак, снова и снова Блейк и Шекспир сейчас и всегда дают нам либо чистую поэзию, либо поэзию со столь малым количеством примешанного смысла, что уже ничто другое, кроме поэтических эмоций, не ощущается, да и не имеет значения.
42
«Цимбелин». Акт 4. Сцена 2. Перевод П. Мелковой
43
«Двенадцатая ночь». Акт 2. Сцена 3. Перевод Э. Линецкой
44
У. Блейк (1757–1827). Вступление к «Песням Опыта».
Слушай Барда Глас! Все времена прозрев, Он слышал не раз Священный Наказ Слова, что шло меж дерев. Падших оно зовет, Плачет вечерней росой; Верша с высот Созвездий ход, Светоч зажжет над тьмой! Воротись, о Земля, скорей! Восстань из росных трав! Рассвет сильней Ночных Теней — Он грядет, от сна восстав! Слово тебя зовет! Слушай, слушай меня! А звездный свод И берег вод Исчезнут с приходом Дня!( Перевод С. Степанова)
Это таинственное величие было бы менее великим, будь оно менее таинственным, если бы зачатки идей, которые только здесь и есть, обрели форму и план и если бы намек сгустился в мысль.
Memory, hither come And tune your merry notes; And, while upon the wind Your music floats I'll pore upon the stream Where sighing lovers dream, And fish for fancies as they pass Within the watery glass. [45]45
«Песня» У. Блейка. Вот грубый подстрочник:
Память, иди сюда, Играй свои веселые мелодии. И пока по ветру плывет твоя музыка, Я буду разглядывать поток, Где дремлют и вздыхают любящие, И буду ловить фантазии, проходящие За водяным стеклом.Это не отвечает никакой реальности, «веселые ноты памяти» и всё остальное — лишь пустые фразы, а не вещи, должные быть воображенными; строфа только лишь опутывает читателя сетью бездумного наслаждения. Стихи, которые я сейчас прочту, вероятно, имели какой-то смысл для Блейка, и те, кто изучают Блейка, думают, что нашли этот смысл. Но этот смысл — разочаровывающая ерунда по сравнению с самими стихами.
My Spectre around me night and day Like a wild beast guards my way; My Emmanation far within Weeps incessantly for my sin. A fathomless and boundless deep, There we wander, there we weep; On the hungry craving wind My Spectre follows thee behind. He scents thy footsteps in the snow Wheresoever thou dost go: Through the wintry hail and rain When wilt thou return again? Dost thou not in pride and scorn Fill with tempests all my morn, And with jealousies and fears Fill my pleasant nights with tears? Seven of my sweet loves thy knife Has bereaved of their life. Their marble tombs I built with tears And with cold and shuddering fears. Seven more loves weep night and day Round the tombs where my loves lay, And seven more loves attend each night Around my couch with torches bright. And seven more loves in my bed Crown with wine my mournful head, Pitying and forgiving all Thy transgressions great and small. When wilt thou return and view My loves, and them to life renew? When wilt thou return and live? When wilt thou pity as I forgive? [46]46
У. Блейк. Из стихов «Манускрипта Россетги», ч. II:
Мой Призрак день и ночь теперь Следит за мной, как хищный зверь. А Эманация — мой грех Оплакивает горше всех. В бездонной глубине, в бескрайней, Блуждаем втайне, плачем втайне. Под вихрем, воющим в алчбе, Крадется Призрак мой к тебе — Узнать, обнюхивая снег, Куда направишь ты свой бег. Сквозь частый дождь и зимний град Когда воротишься назад? В гордыне ты затмила бурей Блеск утренней моей лазури. Ночь, — с ревностью и неприязнью, — Слезами кормишь и боязнью. Семь раз любовь мою сразил Твой нож, семь мраморных могил Я воздвигал, с холодным страхом, И хмуро слезы лил над прахом. И семь еще осталось милых: Они рыдают на могилах. И семь любимых, не тревожа Мой сон, жгут факелы у ложа. Мне семь возлюбленных, в постели, На скорбный лоб венок надели Из виноградных лоз и, в жалости, Прощают все грехи — до малости! Когда, сменив на милость гнев, Вернешься — оживив семь дев? Ответь, когда вернешься ты Для всепрощенья и доброты?( Перевод В. Потаповой)
Я не способен ясно выразить идеи, соответствующие этим великолепным стихам и отвечающие тому трепету необъяснимого волнения, который они вызывают в каких-то глубинах уже вне пределов разума. Наконец, возьмем вот эту строфу, адресованную «Обвинителю, Богу этого мира».
Tho'thou art worship'd by the names divine Of Jesus and Jehovah, thou art still The Son of Morn in weary Night's decline The lost traveller's dream under the hill. [47]47
Этому предназначается быть теологией, но я не могу вообразить, какой именно теологический смысл могли бы иметь эти стихи. Даже если этот смысл и есть, я не испытываю никакого желания его узнать: это чистая и самодостаточная поэзия, ни для чего другого места здесь нет.
У большинства поэтов, как я уже говорил, поэзия редко бывает чистой, без обычных сопутствующих вещей, с которыми она объединяется и уже неразличимо смешивается. Например:
Sorrow, that is not sorrow, but delight; And miserable love, that is not pain To hear of, for the glory that redounds Therefrom to human kind, and what we are. [48]48
Вордсворт. Прелюдия. Глава 13, 245–249.