Издевательство продолжалось день и ночь. Этот подонок, смакуя подробности, рассказывал мне обо всем этом, но хочу избавить себя от необходимости писать, а вас читать подобную мерзость.

Напишу только, что во время рассказа его свиные глазки плотоядно сияли, а слюна так и катилась по толстой олигофренической роже.

Эдик Мухамадеев по прозвищу Муха из-за задолженных ему шестидесяти рублей жутко поиздевался с друзьями над четырнадцатилетним парнишкой. Они долго избивали ребенка, мочились на него, заставляли есть фекалии, затем долго насиловали в задний проход. Не удовлетворившись и этим, подонки заставили мальчишку делать им миньет. Издеватели получили в общем - то копеечные срока – каждый не более трех лет.

И случаев таких множество – олигофрены не задумываясь идут на сексуальное насилие в любой извращенной форме, без всяких угрызений совести. Уповать на их совесть, которая находится в зачаточном состоянии невозможно – от статей 131 и 132 их избавит только нож хирурга или страх перед неизбежностью наказания. Психиатрия в случаях врожденной олигофрении также бессильна и такие больные часто поступают повторно.

Через месяц я уже начинаю передвигаться по отделению на специальных пластмассовых костылях. Болит все тело, но после долгого вынужденного лежания на кровати сам процесс движения до крайности радует меня, и я долго стучу своими костылями вдоль длинного коридора, тусуясь туда - обратно.

Мне пришло письмо от матери и я, будучи несказанно рад, перечитываю его по нескольку раз – мать получила мою первую пенсию и собирается приехать ко мне в ближайшее время.

Но более всего греют мою душу и бодрят тело слова – «Люблю, целую, дорогой сынок. Мы всей семьей ждем твоего скорейшего освобождения».

Я прислоняюсь к косяку двери и стою, опираясь на палки костылей, напряженно всматриваясь в сторону входной двери. Сегодня среда, день свиданий, и я смогу наконец-то, после долгого перерыва увидеть и обнять мать.

Наконец, на очередной звонок в дверь сердце мое вздрогнуло, и я весь напрягся. Это необъяснимо, но точно чувствуешь, когда приходит мать.

И действительно, порог нашего мрачного отделения перешагнула моя старушка с двумя большими сумками в руках и, помахав мне рукой, прошла с санитаркой в посетительскую. Я быстро застучал костылями по направлению к решетчатой двери, отгораживающей жилое помещение от врачебных кабинетов, столовой и посетительской. Чтоб у вас сложилось правильно представление о нашем отделении, нарисую его план:

Но вот беда – открывать мне решетку и пускать к матери никто не торопиться. Оказывается, предварительно всю передачку, что принесла мне мать, ошмонают, запишут в журнал, а процесс это довольно долгий, и только потом меня выпустят.

Щелкнул «граник» решетки и я влетел в посетительскую. Мать, увидев меня, вся в слезах, да и у меня тоже катится по щеке скупая слезинка. Мы наконец-то встретились, но обняться мы не можем – по здешним суровым правилам посетители сидят по одну сторону стола, а посещаемые – по другую, и даже руки нельзя протянуть друг к другу – администрация боится передачи больным запрещенных предметов – чая, зажигалок, пилок и пистолетов.

Мать рассказывает, что произошло дома в мое отсутствие. Оказывается ничего хорошего – мать скучает, болеет гипертонией, и все валится у нее из рук. Катя, узнав, что меня поместили в спецпсихушку, резко отказалась от меня и гуляет с другим, забыв все мои подарки и всю мою любовь. Денег дома нет, есть только долги – пришлось изрядно потратится на адвокатов, ментов и психиатров, чтоб у меня все сложилось хорошо и вместо зоны я «отдохнул» бы в психушке.

Но мать не теряет надежды и ждет меня домой. Она будет ждать меня весь срок и останется единственным человеком, кто меня не забудет. Для меня она и останется единственным Человеком, Человеком с большой буквы.

Я поглощаю домашние пирожки в невероятных количествах и слушаю, как мать обещает навещать меня не реже, чем раз в две недели. Могла бы она и чаще, но моей скромной пенсии и того, что она сама вкладывает в мои передачки, попросту не хватит на более частые свидания.

Полчаса, отведенные нам на встречу пролетают, как одна минута и мы с матерью вынуждены расстаться. Она уходит, а я раскладываю передачку по шкафам и холодильнику. Теперь мы с Чулпаном и Кэмелом обеспечены и едой, обеспечены и «товаром», который толкнем за чай.

Два блока синей «Балканки» у меня забирают и отдают на склад – здесь в отношении сигарет строгие правила – пачка в день, но если честно, то это еще по божески – от других больных узнаю, что есть психушки, где выдают сигареты поштучно – семь или даже четыре сигареты в день.

Наевшись до отвала, даже отказываюсь от обеда и ложусь спать в своей палате. Сплю весь тихий час, длящийся до пяти вечера, сплю и потом. Просыпаюсь оттого, что мне упорно снится грязный, загаженный туалет.

Просыпаюсь и слышу какие-то постанывания в углу палаты и чувствую явственный запах человеческого дерьма.