Балетный мир заговорил о балерине "самой-самой". Самая юная Жизель, самая юная прима, самая непосредственная, самая грациозная. Юность стала темой Екатерины Максимовой, её существом. Пикантность придавала едва угадываемая в ней женственность. И если улыбка юности почти не менялась со временем, то женственность оказывалась разной. Можно сказать, что мерилами сценической жизни Екатерины Максимовой являются женственность Лолиты (Катерина, "Каменный цветок) - начало, и женственность с улыбкой сквозь слезы чеховской героини (Анюта, "Анюта") - финал.

Шарм Екатерины Максимовой влюбил в себя всю страну. Екатерина Максимова перетанцевала классику: Китри ("Дон Кихот"), Одетта-Одиллия ("Лебединое озеро"), Аврора ("Спящая красавица"), и эти роли стали эталонными в искусстве балета. Она вскружила головы "фирменным" фуэте, эффект от которого был сродни эффекту мчащегося на тебя с экрана поезда. Хотелось зажмуриться, закрыться, тогда как Екатерина Максимова продолжала хлестать оборотами, игриво сложив руки на талии. Екатерина Максимова была любимицей Григоровича, и он поставил на нее эмблемные балеты "Спартак" и "Щелкунчик". С балериной работали такие мастера как Лавровский, Голейзовский, Виноградов, ну и, конечно же, ее муж и партнер Владимир Васильев не мог не поставить на Екатерину Максимову "Анюту". Что же касается зрителя, то для него Екатерина Максимова становилась человеком сокровенным. Впечатление от балерины хотелось спрятать поглубже в своем сердце, и беречь в нем от посторонних, как берегут и оберегают память о первой любви. Ее легкое дыхание, её нега женственности с взрывающей всё и вся виртуозностью танца, её волшебное умение обыкновенное делать значительным, а быль превращать в сказку увлажняли глаза даже видавшим виды.

Екатерина Максимова была ведущей балериной Большого театра. Большой театр был Ватиканом, государством в государстве. Начиналась оттепель, высокие иностранные гости все чаще стали приезжать в Москву. В Кремль они проходили через Царскую, Центральную тогда, ложу Большого театра. Большой театр давал балет. Эта церемония закреплялась как неотъемлемая часть протокола, тогда как Большой театр утверждал за собой статус ворот страны. К 70-м годам, времени расцвета карьеры Екатерины Максимовой, балет Большого театра стал созвучным Победе в Великой Отечественной войне или полету Гагарина. Иными словами, балет преобразовался в предмет национальной гордости, а сама Екатерина Максимова, народная артистка СССР, стала ее элегантным и признанным выражением. Среди ее наград - высшие награды страны: орден Трудового Красного знамени, орден Ленина. Попасть советскому человеку на Екатерину Максимову было помимо прочего квинтэссенцией советского пафоса. В 1988 году Григорович принял сокрушительное решение: он вывел Екатерину Максимову за штат театра по возрасту… И только сейчас понимаешь, что главный балетмейстер Большого театра сам произнес тогда приговор, поставил точку. Время: "зато мы в области балета впереди планеты всей" закончилось.

Но вот что парадоксально. Казалось бы, Екатерина Максимова принадлежала пресловутому времени оттепели. Казалось бы, она не могла не знать цену своему имени. Достаточно сказать, что крупнейшие хореографы Европы стремились заполучить "советское чудо", словно Жар-птицу. Екатерина Максимова танцевала ведущие роли в балетах Мориса Бежара, Ролана Пети, Джона Кранко, она была звездным гостем Английского национального балета, бельгийской труппы "Балет ХХ века", etc, etc. Больше того, Екатерина Максимова раздвинула границы балета и вывела его на широкий экран. Зритель, подумать только! шел в кинотеатры на фильм-балет "Фуэте", как сегодня его не загонишь на "Обитаемый остров". Мысль конвертировать свою вселенскую славу в звонкую монету Екатерину Максимову, похоже, не посещала. Виной ли тому Елизавета Павловна Герд, балерина с традициями прошлого в советском театре, чьей любимой ученицей Максимова была в училище. Или "не от мира сего" Галина Сергеевна Уланова, чьей первой ученицей Максимова стала в Большом, а может быть Вера Комиссаржевская, чей веер Максимова хранила как драгоценную реликвию. Секрет "максимовского" благородства теперь уже не узнать.

30 апреля в атриуме Большого театра состоялась траурная церемония прощания с Екатериной Максимовой. Мне рассказывали, что такого еще не бывало. Целые очереди из желающих проститься, пришел весь театр, а телеграмм-то как много было! Со всего мира. Из Ковент-Гардена, Ла Скала, Опера, из каких-то совсем небольших неизвестных театров, из всех музыкальных театров бывшего Советского Союза, от Франко Дзеффирелли, Майи Плисецкой, Натальи Макаровой, Михаила Барышникова, Юрий Григорович прислал большую телеграмму. Были телеграммы из Государственной Думы, аппарата Президента, от коллективов ученых, ректора МГУ Садовничего, совершенно неожиданная телеграмма пришла от союза моряков-парусников, бесконечное количество телеграмм… Сестры Марфо-Мариинской обители пришли проститься, и даже монахини были… Я не пришла. Не пришла, потому что сил нет слышать проникновенные, душу раздирающие слова о величии, о гениальности, о непосредственности, о божественности… и вспоминать. Совсем недавно на Новой сцене Большого театра шел балетный спектакль в рамках фестиваля "Золотая маска - 2008". Партер был полон артистами, журналистами, критиками, одним словом, бомондом. В антракте моя подруга, актриса, она сидела в шестом ряду партера в первом кресле от центрального прохода, быстро поднялась и прошла к ближайшему боковому выходу. Она чуть не столкнула ее! Она обомлела. Екатерина Максимова, какой-то серой мышкой, встала со стула, он был приставлен к концу ряда, с него открывалась треть сцены и юркнула в дверь. "Я ждала ее, - рассказывала мне подруга, - хотела предложить ей свое место, но видимо, она уже не пришла". Я допускаю, что Екатерина Максимова зашла на церемонию инкогнито… Но ведь инкогнито зашла не знакомая гардеробщицы театра. И даже - не жена Президента. В зал зашла Екатерина Максимова. И никому в голову не пришло открыть для нее ну хотя бы директорскую ложу. И это Екатерине Максимовой - гениальной русской балерине ХХ века, на славе которой держится, по меньшей мере, Большой театр.

Прогресс в философии - понятие довольно смутное и спорное. Критерии прогресса сомнительны. Бесспорно одно: философия нелинейна. В ней Кант - не ступенька к Гуссерлю, не предельный случай феноменологии, а Делёз - не истина Сартра. В ней Хабермас ругает Фуко, а аналитики не признают Батая.

Философия - это пространство свободных размышлений. Поэтому философия не может не быть некоторым множеством поименованных сознаний. Философия - это имена. Она полидискурсивна. Что было бы с философией, если бы в ней осталось одно какое-нибудь имя. Это был бы интеллектуальный кошмар. Что стало бы с американской философией, если бы она была представлена одним Дэвидсоном и Серлом. За последние пятьдесят лет пространство свободных размышлений резко сузилось. Оно оказалось никому не нужным. Из философии исчезли имена. Пространство мысли затопило усредненное безмыслие. Одна часть философов мигрировала в сторону литературы, другая - направилась в сторону науки. Первые стали приложением к тексту, вторые превратились в комментаторов науки. Замечу, что американская философия очень похожа на советскую в том смысле, что обе они ориентируются на науку, очень хотят быть научными.

О каком прогрессе в философии можно говорить, если прошло почти двести лет, а 24-я глава из "Критики чистого разума" Канта как была, так и остается загадкой. Если рассуждения того же Канта о схематизме понятий рассудка по-прежнему подобны темному лесу, в котором все мы до сих пор блуждаем. Правда, Хайдеггер попробовал рассеять эту тьму, но и он ничего не смог сделать. Кант - это не Хайдеггер. Проблема состоит в том, что Кант вводит представление о некоем третьем, о том, что позволяет применить категории рассудка к предметам опыта. Но какой силой держится это третье? Почему оно не разваливается на части, не ясно. Ясно лишь одно, что это третье Кант называет трансцендентальной схемой. А также ясно, что без продуктивной способности воображения априори не возможны ни чувства, ни рассудок, но внятного толкования этой способности нет ни у Канта, ни у Хайдеггера. Если я правильно понимаю, то есть только одно существо, которое воображает, и это существо называется человеком.

Я не кантианец. Я могу взять в качестве примера отсутствие прогресса в философии знаменитый пассаж Гегеля о том, что "человек есть ночь мира". В этом тексте Гегель представил проблему человека с такой стороны, с какой нам на нее еще только предстоит посмотреть.

И, тем не менее, что же все-таки произошло в философии за последние пятьдесят лет? На мой взгляд, в ней произошло три события.

Одно из них связано с осмыслением феномена слепоглухонемых людей. У них не было ни зрения, ни слуха, они не умели говорить, но в них было что-то дремотное, что позволило им стать людьми. У обезьяны есть и зрение, и слух, и язык, но она никогда не сможет стать человеком, ибо она всегда будет ускользать от депривации, которая накладывает запрет на контакт с вещами.