Телицын Вадим Леонидович
Шрифт:
Еще несколько страничек знакомых с детства строчек Киплинга:
На Восток лениво смотрит обветшалый старый храм,
Знаю, девушка-бирманка обо мне скучает там.
Ветер в пальмах кличет тихо, колокольный звон смелей:
К нам вернись, солдат британский, возвращайся в Мандалей!
Возвращайся в Мандалей,
Где стоянка кораблей,
Слышишь, плещут их колеса из Рангуна в Мандалей,
Рыб летучих веселей,
На дороге в Мандалей,
Где заря приходит в бухту, точно гром из-за морей.
В желтой юбке, в синей шляпке, – не забыл ее наряд.
Как царица их носила, имя – Супи-Яу-Лат.
В вечер тот она курила, от сигары шел дымок,
Целовала жарко пальцы скверных идоловых ног.
Этот идол, вот беда,
Ихний главный бог Будда,
Но о нем, меня увидев, позабыла навсегда.
На дороге в Мандалей…
Полз туман над полем риса, солнце медленно брело,
Банджо взяв, она играла, напевала: «Кулло-ло!»
На закате, прижимаясь горячо к щеке щекой,
Шла со мной смотреть на хати, тик грузивших день-деньской.
На слонов, что день-деньской
Носят доску за доской.
Слово молвить было страшно, так недвижен был покой,
На дороге в Мандалей…
Все давным-давно минуло, и прошло немало дней,
А из Лондона не ходят омнибусы в Мандалей;
И теперь я понимаю, что солдаты говорят:
«Кто услышал зов Востока, тянет всех туда назад».
Тянет всех туда назад
В пряный, пьяный аромат,
В край, где солнца и заливы, и колокола гремят.
На дороге в Мандалей…
Мне противно рвать подошвы о каменья мостовых,
И от мороси английской ломота в костях моих.
Сколько хочешь здесь служанок, но, по мне, они не в счет:
О любви они болтают, ну и глупый же народ!
Руки-крюки, в краске рот,
Ну и глупый же народ.
Нет, меня в стране зеленой девушка тоскуя ждет.
На дороге в Мандалей…
За Суэцом на Востоке, где мы все во всем равны,
Где и заповедей нету, и на людях нет вины,
Звоном кличут колокольни: о, скорее быть бы там,
Где стоит на самом взморье обветшалый старый храм.
На дороге в Манделей,
Где стоянка кораблей,
Положив больных под тенты, мы летим в Мандалей,
Рыб летучих веселей!
О, дорога, в Мандалей,
Где заря приходит в бухту, точно гром из-за морей! [3]
Я закончил чтение поздней ночью, когда в офисе не осталось ни одного из служащих, даже в кабинете шефа мертвая тишина (удивительный случай). Я не отрывался от чтения несколько часов, и даже не заметил, как вечер уступил место ночи.
Предупреждение автора рукописи звучало убедительно, и в то же время не менторски, без занудства.
Но при чем здесь Киплинг? Прореха в аргументации? Эти стихи я помнил с детства, когда моя тетка, получившая среднее образование еще в дореволюционной гимназии, читала мне их сначала на английском языке, а затем на русском; а я, закрыв глаза, погружался в киплинговские строчки; ничего более мелодичного и не слышал. Но сейчас – при чем здесь Киплинг?
Да, я конечно был в курсе 2012-го, об этом много писали и говорили.... Но все как-то навязчиво… А здесь – взвешенно и ровно, размеренно и разложено по полочкам.
Стоит ли издавать рукопись? Поймут ли ее читатели? Не напугает ли она тех, кто ждет конца Света со дня на день?
Сам себе задаю вопросы, и сам себе пытаюсь ответить.
И не могу…
Почему?
Не хватает знаний?
Да нет, тупицей себя никогда не считал…
Все дело в другом, не хватает тех знаний, которыми обладали посвященные…
Я набрал номер телефона нашей Марь Ивановны.
– А, это вы, молодой человек.
Я хмыкнул: молодой…
– Да, да… именно так – молодой человек. Я могу себе позволить небольшую вольность… И как же рукопись? Уже… прочитана…
– Ага…
– И…
– В раздумьях…
– Иного и не ожидала… Это я попросила Ванечку (нашего шефа) передать ее вам…
– Да?
– Да…
– Не ожидал…
– Ну, почему же… Вы, как мне показалось, единственный, кому я могу доверить…
– Доверить?..
– А вы думали, ее будут печатать? Нет, мой дорогой, я о другом… Мой возраст…
Восемьдесят… как и автору…
Марь Ивановна продолжала:
– Держать в себе то, что передается по наследству от одного к другому, было бы неразумно. Я выбрала вас… Оставьте эти… (она споткнулась) это признание себе, придет время, и вам придется с кем-то поделиться, и не только тем, что вы сегодня прочитали, но тем, что вам еще предстоит узнать. И в очень странной для вас форме… Боюсь, что это наш последний разговор… Прощайте, мой дорогой…
Щелчок, Марь Ивановна опустила трубку телефона на рычаг…
Я – в одиночестве.
Взял с полки томик Ницше, открыл наугад:
«Есть проповедники смерти; и земля полна теми, кому нужно проповедовать отвращение к жизни.
Земля полна лишними, жизнь испорчена чрезмерным множеством людей. О, если б можно было «вечной жизнью» сманить их из этой жизни!
«Желтые» или «черные» – так называют проповедников смерти. Но я хочу показать их вам еще и в других красках.
Вот они ужасные, что носят в себе хищного зверя и не имеют другого выбора, кроме как вожделение или самоумерщвление. Но и вожделение их – тоже самоумерщвление.
Они еще не стали людьми, эти ужасные; пусть же проповедуют они отвращение к жизни и сами уходят!
Вот – чахоточные душою: едва родились они, как уже начинают умирать и жаждут учений усталости и отречения.
Они охотно желали бы быть мертвыми, и мы должны одобрить их волю! Будем же остерегаться, чтобы не воскресить этих мертвых и не повредить эти живые гробы!
Повстречается ли им больной, или старик, или труп, и тотчас говорят они: «жизнь опровергнута!»
Но только они опровергнуты и их глаза, видящие только одно лицо в существовании.
Погруженные в глубокое уныние и алчные до маленьких случайностей, приносящих смерть, – так ждут они, стиснув зубы.
Или же: они хватаются за сласти и смеются при этом своему ребячеству; они висят на жизни, как на соломинке, и смеются, что они еще висят на соломинке.
Их мудрость гласит: «Глупец тот, кто остается жить, и мы настолько же глупы. Это и есть самое глупое в жизни!»
«Жизнь есть только страдание», – так говорят другие и не лгут; так постарайтесь же, чтобы перестать вам существовать! Так постарайтесь же, чтобы кончилась жизнь, которая есть только страдание!