Подойдя к окну, я потрогал занавески. Обычные, льняные, обычная вышивка крестиком. Мулине, кажется. Вот и не подвинься рассудком после этого.

— Сергий свет Владимирович, — протяжно позвала со двора Кузьминична, — завтракать не изволите?

— Изволю, — хмуро бросил я в окно, не отодвигая занавесок. — Сейчас буду.

Со стороны гостиницы доносился неясный гомон, однако я все равно не стал отодвигать занавески и выглядывать. Так или иначе, увижу, что там делается. Праздник, как-никак. Начинается.

Я оделся, посмотрел на фотоаппарат, решая, брать или не брать его с собой. Решил не брать. Снимками никого не убедишь, а если снова получатся одни кукиши, то осмеют так, что вовек не отмоешься. Пояркова вообще ни в чем не переубедишь, даже если приведешь к нему настоящего зелененького пришельца с глазом на пупе. Да и пришельца жалко — от одного взгляда Пояркова, не верящего в зеленых человечков, сдохнет, как от проклятья Василия-тракториста.

— С добрым утром, Сереженька, — приветливо поздоровалась Кузьминична, как только я показался на крыльце.

— И вас также, Кузьминична! — кивнул я и постарался изобразить на лице улыбку. Если на душе пасмурно, нечего людям портить настроение.

На Кузьминичне был праздничный сарафан и новый цветастый платок, завязанный, как и положено, на подбородке. На дорожке к калитке кое-где виднелись не склеванные петухами зерна кукурузы.

Я перевел взгляд на Луна-парк. По территории увеселительного городка вразвалку бродили немногочисленные пришельцы самых экзотических видов, вяло перебрасываясь короткими репликами. Из аттракционов работала лишь небольшая карусель, медленно, с поскрипыванием вращавшая пустые подвесные сиденья, и только на одном из них одиноко сидел неопределенной формы пришелец фиолетового цвета с желтыми пятнами, как огненная саламандра. Голова и конечности пришельца безвольно свисали, покачиваясь, как у тряпичной куклы. Еще один манекен, по определению Карлы. Но, в отличие от Дормидонта и Дормидонтовны, пьющий манекен. Судя по вчерашнему разговору блуждающих глаз, гости, в преддверии праздника, хорошо погуляли и начнут выбираться из гостиницы не раньше полудня. Ве-еселый праздник...

— Прошу к столу, Сереженька! — радушно предложила Кузьминична. — На завтрак у меня творожная запеканка с бздыней.

— Что ж вы, Кузьминична, говорили, что у вас пришельцев не бывает? — сказал я, усаживаясь за стол.

— Это где вы, Сергий свет Владимирович, пришлецов увидели? — безмерно удивилась Кузьминична.

— Как — где? — в свою очередь удивился я. — Вон, возле аттракционов.

Кузьминична обернулась, посмотрела, пожала плечами.

— Какие это пришлецы? Это все нашенские... Если и есть тут кто из пришлецов, так это вы, Сергий свет Владимирович.

В глазах Кузьминичны заплясали смешливые искорки, как будто выражение моего лица стало глупым. Но зубы у меня были плотно стиснуты, а рот закрыт. Научился кое-чему. Адаптируюсь...

Я молча пододвинул к себе тарелку с запеканкой и принялся есть. Как и все блюда Кузьминичны, запеканка оказалась отменной. Правда, вчера вечером я вкуса не ощущал, но уверен, что и ужин был вкусным.

Вдоль штакетника с деловым видом протрусил Барбос, приостановился и, приняв охотничью стойку, посмотрел в сторону соседнего коттеджа. Затем изменил направление, подбежал к калитке у коттеджа Василия и принялся что-то обнюхивать. Я присмотрелся и увидел, что в ложбинке под забором лежит Василий.

— Не трогай его, Барбос! — прикрикнула на пса Кузьминична. — Не мешай человеку отдыхать! Всю ночь, бедолага, куролесил...

Бар и Бос выразительно посмотрели на Кузьминичну, вразнобой презрительно фыркнули, и пес потрусил дальше.

«Человеку...» — повторил я про себя. Учитывая необычные способности жителей деревни, с которыми мне довелось встречаться, единственным нормальным человеком был я. Или наоборот — я тут единственный нечеловек? С точки зрения местных жителей я никак не вписывался в понятие человека: мухоморов не ел, красных петухов полотенцем не ловил, а если бы послал кого-нибудь по конкретному адресу, то этот кто-нибудь направился бы куда сам пожелает, а не по указанному маршруту.

За завтраком мы не разговаривали, хотя меня так и подмывало спросить, не заходила ли Лия. Я ел молча, а Кузьминична, по своему обыкновению, сидела напротив и, подперев ладонью щеку, смотрела на меня умильным взглядом любвеобильной нянечки, встретившей своего воспитанника после долгой разлуки. Как мне почему-то казалось, в глазах у нее была толика сочувствия. Или только казалось?

Я доел запеканку, выпил кружку киселя из ежевики, а пирогов с черникой есть не стал. Хватит с меня верескового меда.

— Спасибо, Кузьминична, — сказал я. — Как всегда, было очень вкусно.

Кузьминична вздохнула, встала из-за стола и принялась убирать посуду. Все-таки я не ошибся, было в ее глазах сочувствие. Ждала, наверное, что спрошу о Лие.

— Обед я готовить не буду, — сказала Кузьминична, — вас, Сереженька, в Луна-парке накормят. Но на всякий случай пироги на столе оставлю. — Кузьминична прикрыла пироги полотенцем и аккуратно подоткнула его под блюдо. — Вдруг сладенького захочется?

Она посмотрела на меня многозначительным взглядом, и я понял намек: вдруг с Лией придем? Но я не собирался развивать эту тему.