— Поездной кондуктор либо водитель автобуса будут действовать как прорабы, отвечая за то, что аппараты собраны правильно и прошли осмотр.

— Вот это удар по японской электронной промышленности! — воскликнул я.

— Каждый пассажир будет получать сдельную оплату. Те, кто живет далеко от Айленда, должны будут собрать по два или по три аппарата, прежде чем достигнут Пенсильванской станции. А тем, кто живет ближе, придется удовлетвориться сборкой одного. Впрочем, они будут иметь право на добавочное время в случае опоздания поезда.

— Наш конкурент европейский «Общий рынок» обречен на провал! — сказал я.

— Как только пассажиры станут умелыми и искусными работниками, мы будем размещать среди них заказы на сборку фотоаппаратов, магнитофонов и карманных счетно–решающих устройств. Лонг–Айлендская железная дорога превратится в самую длинную в мире поточную сборочную линию.

— Фантастично! — подтвердил я. — Люди будут бороться за то, чтобы ездить поездом или автобусом. А как быть с пассажирами, которые стоят?

— На их долю достанется монтаж вертикальных устройств, — уточнил экономист.

— Это, безусловно, поможет железным дорогам вести дело с прибылью! — констатировал я.

— Гораздо важнее, что это даст людям чувство самоуважения и вызовет стремление пользоваться железнодорожным транспортом. С годами исчезли очарование и удовольствие от поездок железной дорогой. Но коль скоро вы предоставите пассажиру полезную работу, которую ему придется делать своими собственными руками, он станет добропорядочным членом общества.

Не знаю, как реагировало остальное население страны, но в нашей семье показания Валачи произвели огромное впечатление. Как раз на следующий вечер, в час ночи, чтобы быть точным, когда мы ложились спать, жена сказала:

— Мне хочется тебе кое-что сообщить.

— Что именно?

— Джоэл сегодня украл деньги!

Джоэлу всего десять лет, кражи в семьях случаются, и я поэтому не слишком был взволнован.

— Сколько он украл?

— Пять центов.

— Ты бы лучше призвала комитет Макклеллана, — сказал я, взбивая подушку.

— Не превращай это в шутку. Меня беспокоит не сумма, а то, что он лжет. Я спросила, куда он девал пять центов, и в ответ услышала, что он их потерял, а позже обнаружилось, что Джоэл потратил деньги на сладости.

— Настоящая «Коза Ностра», — промычал я. — Быть может, мы перенесем слушание дела на утро?

— Ты, конечно, хочешь, чтобы сын вырос гангстером, но я этого не хочу. Ты относишься ко всему слишком беспечно.

— Все ребята занимаются воровством в десятилетнем возрасте, — сказал я, пытаясь призвать на помощь логику, которая обычно ускользает от нас в полночь. — И когда они крадут, то лгут. Какой же он вор, если тотчас же, как ты его спросила, сознался.

— И ты крал, когда тебе было десять лет?

— Крал ли я? Да, крал все, что превышало по стоимости двадцать пять центов.

— Ты подаешь прекрасный пример. Если хочешь знать правду, по–моему, у Джоэла преступные инстинкты…

— У всех десятилетних мальчишек преступные инстинкты.

— Если ему нужны были пять центов, почему он не сказал для чего?

— Потому, что тогда не будет удовольствия, а воровство— это удовольствие. Ты и представить не можешь, как восхитительны сладости на ворованные деньги.

Я решил, что дискуссия закончена, и уже задремал, когда она сказала:

— Быть может, ты дашь ему несколько уроков верховой езды?

— Для чего? — спросил я, стараясь подавить зевок.

— Следует пробудить у него новые интересы, а ты ничего не делаешь для этого. Неудивительно, что он становится преступником.

— Что же, по–твоему, я должен с ним делать?

— Возьми его на рыбалку. Поиграй с ним в футбол. Делай то, что другие отцы делают для своих сыновей.

— Я не люблю удить рыбу, а ему совсем неинтересно играть со мной в футбол. И вообще, по–моему, нечего менять что-либо в нашем образе жизни только из-за того, что он украл пять центов.

— Вероятно, отец Валачи говорил то же самое о своем сыне…

— Не знаю, так ли это или нет, но мне хорошо известно, почему Валачи стал дурным человеком.