Остается только изо всех сил благодарить Бога за то, что путь до сцены такой долгий. Я пытаюсь идти очень медленно, чтобы удовлетворить любопытным лорнетам, острым языкам и какому-то всеобщему удивлению! Ах, если бы только я обладала хоть каплей той грации, коей так щедро была одарена Элен Курагина, если б хотя бы на полминуты могла также царственно поднять голову, и если бы мелькнула хоть одна приличная мысль – куда деть свои неуклюжие руки? Но ничего подобного, я в истерическом океане этой владычицы человеческих душ, которая поглощает целые жизни, брошенные к ее ногам, брошенные ради всего святого, лишь бы идти к ней по этому мягкому красному, утопая маленькими ножками в изяществе лаковых туфель, идти к ней, что стоит так отдельно и так холодно, ибо имя её «Слава»!

Только бы не споткнуться. Да, я же должна что-то говорить. Что-то насчет того, как я благодарна, и как мне приятно получить эту премию, и как это все неожиданно, и как это странно, что такие блестящие умы заметили мой скромный труд, и как здесь веет справедливостью, и обязательно-обязательно вспомнить Бродского с его Диккенсом и преступлением перед литературой! Нет, определенно, мне это снится! Ну, не может быть так, что бы я, такая «растрепа» в шифоновом желтом платьице шла получать Нобелевскую премию! Нет, Вы только посмотрите, что пишут в газетах: «Молодая русская писательница раскрыла новые грани самовыражения в современной эссеистике! Безусловно, смелая манера исполнения текста достойна самых высоких похвал. Успешное литературное будущее автора вне всяких сомнений!» Господи, помилуй! «Манера исполнения текста» … Это ж надо такое удумать! А если меня завтра трамвай переедет? Кстати, Булгаков здесь не хаживал. И я ему завидую!

Кажется, еще метров десять, так, снижаем темп, иначе сердце воистину выпрыгнет! Интересно, у кого там так очки блестят? Или это пенсне? А вот здорово было бы, если б пенсне! Сразу бы Чехов ласково улыбнулся и сказал: «Ну, разве можно быть такой размазней, вот Вам все Ваши восемьдесят!» Ах, какая нелепость, зачем я иду, право, зачем? Что мне там? Разве спасло это кого-то от смерти в положенный час или устроило семейное счастье? Или обеспечило загробный рай? Нет, хитрый Нобель даст мне красивый конверт, пожмет дрожащую лапку, и живи, как знаешь! Хочешь – пиши, хочешь – играй, хочешь – шей, только вот как? Об этом он ничего не расскажет! Пастернак это разумел, и потому отказался!

Но я же не Пастернак. Я всего лишь женщина. Господи, ступени, ой, какой кошмар, ой, какие софиты, почему, зачем столько света, что они говорят, Господи, помоги, я ничего не понимаю! Три шага до стола комиссии, вот уже сейчас меня будут поздравлять, вот они подходят ко мне! Вот совершается вручение, вот сверкающие лавры, вот говорят, что я знаменита, ноги ватные, губы трясутся, голова кругом, может, хлопнуться в обморок, да и дело с концом? Но нет, подводят к трибуне, проверяют микрофон, затемняют свет. И я? Я плачу. Плачу, потому что никак не могу проснуться!

Что такое работа в музыкальной школе? Это фейерверк. Потому что никогда ты не знаешь, какими эмоциональными брызгами сегодня выстрелит твой преподавательский салют. И если с молодыми людьми достаточно лишь вообразить себя колхозницей, временно покинувшей своего колхозника, чтобы с завидной методичностью просверлить звуковысотный асфальт, будучи при этом в жестких тисках ритмической бухгалтерии, то с дамами дело обстоит иначе. Дамы приходят сплошь «серьёзные» и, конечно же требуют особых педагогических решений. Видите ли, французские косы, которых у каждой аж по две, розовые флейты и платья в цветочек, платья в клеточку, платья, наконец, однотонные, примерно пол-урока заставляют мучиться мою и без того истерзанную душу, ставя перед ней риторический вопрос: «Что в данный момент важнее – правильные штрихи в «Майской песне» или восхитительные зеленые банты?»

И именно тогда, когда компромисс уже начинает брезжить этаким дивным сказочным мотыльком, убедительно говоря, что май без весны никак не случится, а Моцарт без детского смеха вообще не Моцарт, с хулиганским вихрем врывается взволнованный Иван и начинается … МХАТ им. Чехова и им. Горького вместе взятые, театр Сатиры, Цирк на Цветном бульваре, факультет эстрады ГИТИСа, а также новогодняя ёлка в Лужниках с точным воспроизведением рассказов Драгунского во всей полноте своей непосредственности. Ибо, господа Преподаватели, ну вспомните себя в детстве, разве великий текст «Пожара во флигеле или подвига во льдах» не являлся точной и подробной инструкцией к той единственной схеме выживания, которая и позволяет нам стать теми фантастическими людьми, людьми без возраста, людьми, у которых вечно «всё хорошо», и в глазах блестит какое-то победное чувство с таким коротким и нелепым названием «юмор».

А Иван взахлеб рассказывает, как ему дали в глаз, что он ел на обед и какую оценку поставили мальчику с первой парты из его класса, Иван рассказывает, что вчера он не занимался, потому что был концерт «по хору», а позавчера он не занимался, потому что он ездил к зубному врачу, и одновременно со всем этим, ни на секунду не отрываясь от своей психологической повествовательной канвы и не издав при этом еще ни одного звука, Иван очень настойчиво интересуется – а когда же уже закончится этот бесконечно-долгий урок по флейте?

Итак, дорогие, молодые, талантливые и дипломированные специалисты, даже если Вы действительно и действительно, даже если Вы на самом деле и на полной скорости, не спешите делать то, в чем будете потом сильно раскаиваться. Понимаете, помимо того, чтобы «познать самоё себя, предварительно посадив семь розовых кустов» [7] , желательно еще помнить, что из Вашей аудитории все должны выйти живыми, и что характерно, Вы сами тоже. И хоть Ваши авторитарно-лидерские интонации можно смело транслировать по радио, а сила Ваших речей достойна трибуны и многочисленной толпы, всё же выбирайте направления для швыряния стульев.