Он забросил газеты на сейф и уже в который раз за свою жизнь пришел к выводу, что политика не для него, много юристов ушло в политику, но не он. В политике не нужны ни разум, ни мысль, ни логика… Там герои, толпа, митинги, жертвы… В политике все держится на вере, а вера — это религия.

В кабинет шагнул невысокий плотный человек с рыжевато-белесой головой. Время не шло — время неслось. Давно ли эта голова сияла свежеплавленой бронзой без всякой примеси светлого алюминия? Бронза тускнела, алюминия прибывало… Лишь крепкое лицо майора не меняло зеленоватого отлива глаз.

— О чем мыслим, Сергей Георгиевич?

— О бренности.

— Чьей?

— Прежде всего, своей. Старею и поэтому уже многого не понимаю.

— Сергей, конкретнее, — предложил Леденцов, усаживаясь для неспешного ответа.

— Сижу в кабинете. Входит симпатичное юное существо женского полу и просит одолжить клею. Догадайся, для чего?

— Наркоманка, нюхать.

— Нет.

— Конверт заклеить?

— Нет.

— Лекции подклеить?

— Нет, колготки.

— Что «колготки»?

— Подклеить.

— И что тебя расстроило, Сергей?

— Время, как оно изменилось. А?

— Сергей, я после дежурства и не сразу врубаюсь…

Рябинин присмотрелся: лицо не такое уж и крепкое, неотглаженно-помятое, брито-недобритое, а отлив глаз зеленовато-мглистый. Пришлось объяснить:

— Боря, мог ли я, восемнадцатилетний, незнакомую пятидесятилетнюю женщину попросить, к примеру, заштопать мне брюки?

— И что ты сделал?

— Посоветовал в следующий раз снять колготки и нести мне.

Они посмеялись. Майор заходил к следователю и без дела, но не после дежурства. Поэтому Рябинин поторопил:

— Боря, выкладывай.

Майор рассказал историю с редкой саблей, про буденновскую надпись, про ее музейную ценность. И стал ждать рационально-оперативных советов, Рябинин поморщился:

— Боря, я не люблю коллекционеров.

— Они же не деньги копят, — удивленно заступился за них майор.

— Упертые они в одну точку.

— Что плохого?

— Жизнь-то, Боря, многоточечна.

Леденцов понял, но не воспринял. Коллекционер — увлеченный человек, И хорошо: лишь бы не пил и не нарушал Уголовный кодекс. Но оперативник видел по живости лица следователя, что тот готовит аргумент развернутый.

— Боря, я расследовал факт самоубийства Марины Гурья-новны Муртазиковой. Довел ее брат, хотя доказать я этого не сумел. Вернее, не успел. Братец владел уникальной коллекцией янтаря. Оценивалась в миллионы. Государство предлагало взять в музей. Не отдал.

— Страсть, — определил Леденцов.

— Боря, сумасшествие. Он питался капустой с картошкой и всю жизнь носил пальто из кожи животного, вымершего в ледниковый период. Все деньги шли на янтарь. Спал тревожно, урывками, хотя поставил все мыслимые и немыслимые запоры. Не женился: а что, если девушка идет замуж не за человека, а за янтарь? Получалось, что не у него была коллекция, а он был у коллекции.

— Ну, а самоубийство?

— Его сестра нечаянно разбила янтарного слоника, в котором застыл не то муравей, не то пчела. Ценный экземпляр. Муртазиков на нее так взъелся, что она в петлю…

— И чем кончилось?

— Как-то Муртазиков пришел домой и скончался на месте от разрыва сердце — украли коллекцию.

— А запоры?

— Двойные особые двери из слоеного металла, пятый этаж, не последний, решетки на окнах…

— Тогда как же?

— Сняли квартиру под ним и взрезали потолок.

Следователь понимал, что майору нужны не мемуары, которых у него своих под завязку. Рябинин давно стал уличать себя в профессионализме, в худшем его варианте, когда вместо размышления выхватывается готовая болванка, которых за долгую работу накоплено. Надо подумать о коллекционерах, а зачем, если вспомнилось янтарное дело?

— Боря, попадались мне коллекции холодного оружия, огнестрельного и даже артиллерийского… Один «черный следопыт» откопал в болотах пушку, разобрал и дома собрал. А чистых коллекционеров-сабельников нет.

Следователь догадался о подоплеке майорского беспокойства. Бывали кражи покрупнее и поценнее. Видимо, раритетная сабля принадлежала человеку заслуженному, который пожаловался руководству ГУВД. Теперь с Леденцова не слезут.

— Боря, ищи, конечно, через коллекционеров, но саблю заказали из-за бугра. Если она уже туда не уплыла.