Я сделал финт влево, он купился, открыл правый бок, мой клинок скользнул к рёбрам — и врезался в подставленную гарду. Но инерция развернула его, я поднырнул под руку, оказался за спиной и рубанул по ногам. Коль прыгнул, уходя от подсечки, приземлился тяжело, развернулся и… именно в этот момент я увидел в его глазах то, чего там раньше не было.

Страх.

Он понял, что не достанет меня. Что как бы быстро ни гнало его зелье, я буду быстрее. Что каждый его блок отнимает силы, а у меня их ещё вагон.

Коль остановился, тяжело дыша, меч опущен, плечи ходят ходуном. Пот катился по бритому затылку и капал на песок.

— Стой, — выдавил он. — Стой, сука…

— Стою, — согласился я. — Ты вроде хотел меня убить? Или передумал?

Он заревел и бросился снова. Ярость без сил — просто шум, и я пропустил его мимо себя, как матадор пропускает быка, развернулся и ударил рукоятью в висок. Голова Коля мотнулась вбок, колени подогнулись. Подсечка уронила его на четвереньки, и кончик моего клинка упёрся ему в шею, прямо под затылком.

— Сдавайся, — сказал я.

Коль попробовал подняться. Руки тряслись, колени разъезжались, а печать на предплечье едва тлела. Зелье наконец отпустило, забрав с собой всё, что давало. Он рычал, плевался, скрёб пальцами по земле, но тело больше не слушалось. А через несколько секунд он просто ткнулся лбом в землю и затих, тяжело и хрипло дыша.

Трибуны взревели.

Я убрал клинок от его шеи и выпрямился. Пять тысяч глоток орали что-то, в чём смешались восторг, разочарование и азарт, но я уже не слушал, потому что смотрел на двоих, которые стояли на другом конце арены и которых этот бой не впечатлил ни на секунду.

Огневик отлепился от столба и сделал несколько неторопливых шагов вперёд. Воздух вокруг него начал плавиться и подрагивать, как над раскалённой сковородой. Печать горела тусклым оранжево-красным от запястья до ключицы. Каждый его шаг оставлял на песке тёмный след: песчинки под подошвами спекались от жара.

Кот поднялся, потянулся, выгнув спину, и неспешно обошёл хозяина слева, занимая фланг. Жёлтые глаза на секунду встретились с моими, и в них не было ни злости, ни азарта, только спокойная сосредоточенность фамильяра.

— Неплохо, — сказал огневик, и голос у него был хрипловатый, прокуренный, усталый. — Серьёзно, парень, это было очень неплохо. Мальчишку ты разобрал чисто, грамотно, любо-дорого смотреть.

Он остановился в двадцати шагах от меня и чуть развёл руки в стороны, ладонями вверх, и над каждой ладонью заплясали язычки пламени, маленькие, почти игрушечные, но от них по арене потянуло таким жаром, что я почувствовал, как стягивает кожу на лице.

— Но игры закончились, — он сжал кулаки, и пламя в ладонях из игрушечного стало настоящим, густым, оранжевым, с белым ядром. — Сейчас мы сделаем то, для чего нас наняли. Ничего личного.

Подавитель вытянул оба клинка одним слитным движением и крутанул их в пальцах, ловко, напоказ, но без рисовки, просто проверяя баланс. Молодой, лет двадцати пяти, и улыбался он так, будто всё происходящее по-настоящему его забавляло.

Огневик ударил широкой волной жара, и мне пришлось откатиться вправо, прямо под ноги подавителю, который уже был там и ждал. Клинок свистнул у виска, я отбил, развернулся, и в этот момент что-то горячее пролетело у самых ног, подпалив край штанины. Кот. Маленькая чёрная тварь плюнула огнём точно туда, где я должен был оказаться после уклонения от подавителя, и если бы не рефлексы, то прожгла бы мне сапог вместе с ногой.

Они работали втроём, как единый механизм: огневик давил издали, подавитель не давал разорвать дистанцию, а кот бил из мёртвых зон, откуда не ждёшь, появляясь и исчезая между ног, за спинами, в облаках горячего песка.

Один раз огненный хлыст скользнул по предплечью, и вместо ожога осталось только жжение и красная полоса, но это был вопрос времени. Они пока не выкладывались, прощупывали, загоняли, и всё что мне оставалось, это уклоняться и отступать, потому что на контратаку не было ни секунды.

Я откатился от очередной волны жара, погасил тлеющий рукав и на мгновение оказался в центре арены один, в нескольких шагах от всех троих. Времени хватило ровно на один вдох и одну мысль.

Если так будет продолжаться, меня додавят в ближайшую минуту. Ходоки работали слаженно, а кот закрывал каждую щель, в которую я пытался проскользнуть.

Кажется, пришло время действовать.

Я откатился от очередной волны жара и вскочил на ноги. Левая рука поднялась, ладонью вперёд, и я коснулся корня печати, который тускло мерцал на тыльной стороне. Голубоватое свечение усилилось, расползлось по пальцам, яркое, заметное, и для пяти тысяч зрителей это выглядело как начало серьезного заклинания.