И он возненавидел их. Возненавидел всех. Он верил, что если убьёт тех, кто связан с этим местом, — то освободится. Снова станет прежним. Но прежним он быть уже не мог. Потому что забыл, каким был.

Всё это пронеслось в моей голове за секунды. И я поняла — это не просто его история. Это была и моя. Ловушка. Потеря себя. Ярость, пожирающая изнутри.

На моих глазах чудовищные черты Крампуса начали таять. Рога, бывшие острыми и грозными, стали похожи на ветви старого, мудрого дерева. Глаза из горящих угольков превратились в глубокие, тёмные озёра, в которых отражалось звёздное небо. Грубая, свалявшаяся шерсть стала густым красивым мехом, отливающим серебром в лунном свете. Когти остались, но теперь они выглядели не как оружие, а как часть его — естественная и даже… благородная.

Он стоял, огромный и величественный, и светился мягким, морозным сиянием. Он больше не воплощал ненависть. Он был… собой. Суровым, древним, но справедливым духом плодородия.

Духи отпустили его. Они отступили, образовав вокруг круг. И он… склонил голову. Сначала перед Скади. Потом — передо мной. Это был поклон. Благодарность.

Затем он развернулся и медленно, неспеша ушёл в чащу. Его фигура растворилась между деревьями, словно он стал частью леса, частью ночи, частью самого воздуха.

Но духи не ушли.

Они остались. Они смотрели на меня. Их шёпот стал громче, настойчивее. Они тянулись ко мне, не касаясь, но их присутствие было почти физическим — давящим, полным невыразимой тоски. Они просили взять их с собой. Провести туда, где нет боли. Где они наконец уснут.

И я… чувствовала, как меня тянет. Не просто мысленно — физически. Где-то вдали, за лесом, за горами, послышался топот копыт. Глухой, ритмичный, неотвратимый. И вой — не волчий, а какой-то иной, древний, зовущий. Это была Дикая Охота. И она звала меня.

Я подняла глаза к небу. И увидела то, чего не видела никогда: тени всадников на фоне луны, огни, мерцающие вдали, силуэты огромных псов. Это было… прекрасно. И страшно. И безумно заманчиво. Там была свобода. Сила. Там не было боли, прошлого, этой изматывающей борьбы.

Я сделала шаг к ним. Потом ещё один. Казалось, стоит только протянуть руку — и они явятся. Заберут меня. И все эти несчастные души, ждавшие своего часа столько лет.

— Элинор!

Голос донёсся сквозь туман, будто из-под воды. Знакомый. Настойчивый.

— Элинор!

Это была Скади. Но не только она.

— Элинор, прошу, — это был уже Фенрир. Его голос — хриплый, полный боли, но живой. — Не уходи.

Я поняла, что всю жизнь бежала. От мужа. От своего дара. От самой себя. Я была призраком в собственной жизни — боялась, пряталась, старалась быть «нормальной».

— Элинор, умоляю, останься!

Но могла ли я остаться на самом деле?

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щель в тёмных шторах, разбудили меня. Они легли прямо на лицо — настойчивые и яркие, словно намеревались вытащить меня из постели во что бы то ни стало. Я зажмурилась, потянулась и попыталась натянуть одеяло на голову, свернувшись калачиком. В последнее время сон буквально прилипал ко мне: я засыпала рано, просыпалась поздно, а в промежутках могла задремать прямо на диване с книгой в руках. Организм требовал покоя, и я не сопротивлялась.

Полежав ещё минут десять, я наконец сдалась. Потянулась, зевнула и села на кровати. Пол под босыми ногами был прохладным. Я нащупала тапочки, накинула халат и побрела в ванную.

Холодная вода взбодрила. Я умылась, посмотрела на своё отражение в зеркале. Щёки округлились, под глазами почти не осталось синяков усталости. Я улыбнулась себе — неуверенно, будто проверяя, не сон ли это. Нет, не сон.

Я оделась в джинсы и тёплый свитер. Те, что были куплены год назад, сидели в обтяжку. Не то чтобы они стали малы, но раньше они висели на мне свободно, а теперь облегали бёдра и живот, подчёркивая округлившиеся формы. Я потрогала себя за бок, потом за живот — твёрдый, чуть выпуклый. Странное и приятное чувство. Наконец-то я набрала вес. Не просто вес — жизнь.

Я вышла из спальни и прошла на кухню. В доме было тихо, только тикали часы в гостиной. Поставила чайник на плиту, щёлкнула конфоркой. Пока вода грелась, подошла к окну.

Лес. Он изменился за эти месяцы. Раньше казался тёмной, плотной стеной, которая смотрела на дом с молчаливой угрозой. Теперь же всё было иначе. Снег лежал пушистым, чистым покрывалом на ветвях елей и сосен. Солнце играло в инее, рассыпая бриллиантовые искры. Лес уже не выглядел угрожающе. Он просто был. Спал. И в этой зимней дремоте была какая-то благодать, которую я раньше не замечала.

Чайник засвистел. Я заварила себе кофе — наконец-то в магазинчик в Штайндорфе начали завозить нормальные зёрна. Они долго к этому шли. Как и ко всему остальному.

После той ночи многое изменилось. Часть жителей, тех, кто не поддерживал Мартина и его культ, уехали, едва поняв, что проклятие пало. Уехал владелец «Цум Гутен Туч» — добрый старик, который помог мне тогда выбрать куртку. Уехали ещё несколько семей. Для них возможность покинуть это место стала ошеломляющей свободой, от которой они растерялись.