Он мог отказаться от предложения Крейга, конечно. Мог найти деньги где-то ещё — продать что-нибудь из фамильных ценностей, которых и так осталось до обидного мало, взять заём у ростовщиков под совсем уж людоедский процент, который потом будет выплачивать до конца жизни. Или договориться с другими соседями, хотя все они были либо слишком бедны, либо слишком осторожны, либо слишком заинтересованы в падении рода Миренов, чтобы протянуть руку помощи.

Или — принять предложение и получить под боком шпиона, который будет докладывать каждый шаг враждебному соседу, каждое слово, каждое решение, каждую находку.

Но выбора, по сути, не было — он понимал это слишком хорошо. Без денег экспедиция не состоится, превратится в несбыточную мечту, в очередное «могло бы быть». Без экспедиции — не будет хранилища, не будет древних сокровищ, не будет шанса вырваться из долговой ямы. Без хранилища… род Миренов закончится, может, не сегодня, не завтра, но через поколение — точно. Долги сожрут всё, как сожрали уже десятки других родов, которые когда-то считали себя великими и несокрушимыми.

Граф тяжело опустился за стол, взял перо, обмакнул в чернильницу. Рука на мгновение замерла над чистым листом, но потом он решительно вывел несколько слов: «Принимаю. Условия обсудим завтра».

Мастерская алхимика Горана располагалась в подвале старого здания на самой границе Нижнего города — в том месте, где приличные люди старались не появляться после заката, а неприличные чувствовали себя как дома и вели свои тёмные дела под покровом узких переулков и вечно затхлого воздуха. Сырость въелась здесь в каждый камень, в каждую балку, в каждую щель между досками пола; полумрак царил даже в полдень, потому что окна были заложены кирпичом ещё предыдущим владельцем, а свечей Горан жалел — воск стоил денег, которых у него вечно не хватало. Запах же, витавший в помещении, был таким густым и многослойным, что нормальный человек сбежал бы, не оглядываясь, после первого же вдоха — смесь серы, аммиака, гниющих растений, горелой шерсти и чего-то неопределимого, но очень вонючего.

Для Горана всё это составляло идеальные рабочие условия.

— Девка, склянку! — рявкнул он, не оборачиваясь от котла, в котором булькало что-то мутно-зелёное и подозрительно шипящее.

Ученица — семнадцатилетняя девчонка по имени Лира, с вечно перепачканными сажей руками, взлохмаченными волосами неопределённого цвета и выражением хронической обречённости на бледном остром лице — метнулась к шкафу, заставленному десятками склянок, бутылок, фиалов и сосудов самых причудливых форм.

— Какую, мастер?

— Синюю! С жёлтой пробкой! Ту, что справа от черепа! — Горан нетерпеливо взмахнул рукой, не отрывая взгляда от котла. — Нет, не этого черепа, другого черепа, сколько раз тебе говорить! Да не эту склянку, дура безмозглая, ту, что рядом!

Склянка наконец нашлась — мутное синее стекло, залапанное жирными пальцами, с выцветшей этикеткой, на которой корявым почерком было нацарапано что-то неразборчивое. Содержимое было передано с надлежащей осторожностью, и Горан одним точным движением выплеснул его в котёл, бормоча под нос формулу, которую знал уже тридцать лет.

Жидкость внутри немедленно отреагировала — сменила цвет с мутно-зелёного на ядовито-оранжевый, испустив облачко едкого пара, потом на нежно-голубой, почти красивый, и Горан уже позволил себе затаить дыхание в предвкушении успеха… а потом смесь взорвалась. Не сильно — так, хлопок и облачко вонючего дыма, от которого защипало глаза и запершило в горле, но достаточно, чтобы забрызгать лицо алхимика и оставить на потолке очередное чёрное пятно копоти.

— Дерьмо, — констатировал Горан, вытирая лицо рукавом и размазывая сажу по лбу и щекам. — Опять дерьмо собачье.

— Может, стоит попробовать меньше серной соли? — осторожно предложила ученица, которая успела отскочить в угол и теперь выглядывала из-за груды пыльных книг. — Мне кажется, в прошлый раз реакция была не такой бурной, когда вы добавляли половину обычной дозы…

— А может, тебе стоит попробовать меньше лезть с непрошеными советами? — огрызнулся алхимик, но без особой злости — скорее по привычке, чем от настоящего раздражения. Он уже давно свыкся с неудачами, которые преследовали его последние годы с такой регулярностью, словно кто-то наложил на его работу проклятие бездарности. Последние три года все его исследования неизменно заходили в тупик с неотвратимостью налоговых сборов — каждая многообещающая идея оборачивалась пшиком, каждый эксперимент завершался взрывом, дымом или, в лучшем случае, бесполезной серой жижей.

А потом появилась она — эта новость, эта возможность, этот шанс, упавший с неба как раз тогда, когда Горан уже подумывал бросить алхимию и податься в бакалейщики.

Алхимик отошёл от испорченного котла, вытер руки о кожаный фартук, который от этого стал ещё грязнее, а руки — не особо чище, и развернул карту, которая лежала на рабочем столе среди хаоса инструментов, книг и засохших реагентов уже вторую неделю.

Пустошь раскинулась на пергаменте желтоватым пятном, испещрённым значками и пометками; башня была отмечена чёрным квадратом; лес вокруг — тот самый лес, куда ходила экспедиция графа и откуда вернулась в составе четырёх человек из пятнадцати — занимал почти треть карты, и где-то там, в его глубине, таилось то, ради чего Горан был готов рискнуть своей никчёмной шкурой.