Она пошевелила угли.

— А это?

Мин посмотрел в огонь.

— Смотря чем топить, — сказал он. — Хворостом надо подкладывать четыре раза, пока варится. Плахой — один. Плаха дольше разгорается, но если считать до конца, её выходит меньше. Только её надо колоть.

— А какой он?

Мин поднял голову.

Он не понял вопроса и стал думать над ним честно, как думают над задачей, у которой должен быть ответ. Огонь был жёлтый снизу и почти белый там, где брался хворост. Он давал тепло, которого хватало на два шага, а дальше не хватало. Он ел столько-то и держал столько-то.

Всё это было «сколько». А «какой» было не «сколько», и он не мог найти, где у этого браться.

— Какой — это как? — спросил он.

Стало тихо.

Тишина была не страшная. Просто во дворе перестали переступать, а знахарка перестала шевелить угли, и от этого сделалось слышно козу за стеной.

— Хорошо, — сказала знахарка. — Пойдём.

Козу он тоже сосчитал. Сказал, сколько она съедает и сколько даёт и что летом даёт больше, а ест столько же, значит дело не в еде, а в чём-то ещё, и он пока не понял, в чём.

Знахарка слушала до конца. Она не перебивала, и Мин, который ждал, что его остановят, договорил всё, что собирался, и остановился сам.

Потом она долго молчала.

— От головы, — сказала она наконец.

Мать шагнула вперёд.

— Это как?

— Так и есть. Третий.

— Это плохо?

Знахарка потёрла ладонь о ладонь, будто счищала с них что-то.

— Не плохо, — сказала она. — У нас таких не было. Что с ним делать, я не знаю.

Она сказала это ровно, без сожаления и без укора, как говорят, что зерно в этом году не взошло. Она просто не знала и не считала нужным делать вид.

Лучше бы она сказала «плохо».

Домой шли молча.

У плетня стояли двое стариков, и когда Мин с матерью прошли, один сказал что-то другому, а другой ответил. Слов было не разобрать. Мать пошла быстрее, и Мин пошёл быстрее тоже.

Дома она сняла с него рубаху, сложила и убрала.

— Ты просто устал, — сказала она. — Ты с ночи не спал.

Мин не устал и спал он нормально. Он посмотрел на неё и промолчал, потому что понял: сказать, что не устал, будет хуже.

— В другой раз скажешь как все, — сказала мать. — Ладно?

Она ждала, и он кивнул.

Она обняла его и держала долго, дольше, чем обычно, и Мин стоял и ждал, когда можно будет отойти. Ему было не плохо. Ему просто не делалось от этого ничего, а мать чего-то ждала, и он не знал, чего именно, и не мог дать.

Потом она достала припрятанное — кусок лепёшки с прошлого дня — и положила перед ним, хотя до еды было ещё долго.

— Ешь.

Он съел. Лепёшка была хорошая, и от неё тоже ничего не сделалось, кроме того, что он наелся.

За ужином мать сказала:

— У матери моей брат был. Тоже такой. Всё считал.

Мин поднял голову.

— Какой такой?

— Такой. Как ты.

— А потом что?

— А потом ничего. Жил себе.

— Где?

Мать помешала в горшке, хотя мешать было незачем.

— Далеко, — сказала она. — Ешь.

Брата у неё не было. Мин знал всю её родню: их было четверо, все сёстры, и он их видел, и две даже жили в Ключах. Ни про какого брата не говорили никогда, а про такое в деревне говорят.

Он не стал этого говорить. Он посмотрел на её спину и доел.

Отец пришёл с поля поздно и сел есть молча. Мать что-то сказала ему у печи, тихо, в четыре или пять слов. Отец не ответил. Он доел, вышел на порог и сидел там, пока не стемнело.

Мин слышал оттуда камень. Отец два раза принимался точить заступ и оба раза бросал, а заступ был уже правленый и точить его было незачем.

Ночью Мин проснулся и услышал их за перегородкой.

— …никогда такого не было, — говорила мать.

Отец сказал что-то короткое.

— И что теперь? — сказала мать.

Отец опять сказал коротко, и Мин не разобрал, а переспросить было не у кого. Потом стало тихо, и он лежал и слушал тишину, и почему-то не спалось долго, хотя локоть уже не щипало.

Три дня прошли обыкновенно.

Мин носил воду утром и перед темнотой. Двести восемнадцать туда, двести тридцать один обратно. Один раз обратно вышло двести двадцать девять, и он сходил ещё раз, проверить: вышло опять двести тридцать один. Значит в тот раз сбился он, а не число.