ему обиду свою в глаза высказать. Оторвать от сна и высказать.

Но будить медведя Лаврентия не надо было. Не спал он. Сидел на завалинке и думал: «Ах, Спиридон, Спиридон...» А он, вот он, медведь Спиридон, идет к нему. Подошел и говорит:

— Что же это ты, Лаврентий, небылицы обо мне плетешь какие, будто жулик я, мед из твоих ульев ворую.

Отвернулся медведь Лаврентий в сторону. Говорит, а голос глухой, \печальный, будто и не медвежий вовсе:

— Не говорил я о тебе такого. Это ты вон ходишь по роще и говоришь всем, что лопух я, медом тебя кормлю.

— Что ты, — взмахнул медведь Спиридон лапами, — чтобы я о тебе говорил такое...

И только тут догадались медведи, что обманул их Филька, поссорить задумал. Пришли они в берлогу к медведю Спиридону, подняли потихоньку матрац с Филькой, отнесли к речке и опустили на воду.

— Плыви, — говорят, — из нашей рощи.

И пошли к медведю Лаврентию спать.

Проснулся утром Филька. Лежит, нежится, глаз

не открывает, думает: «Позавтракаю сейчас у Спиридона, а обедать к Лаврентию пойду. Так и буду кормиться возле них, медок посасывать».

И слышит он тут — булькает у него под матрацем

что-то. Цап лапкой, а это — вода. Вскочил барсук, смотрит: плывет он на медвежьем матраце по речке, несет его речка неизвестно куда.

Перепугался барсук, побурел от страха: до одного берега далеко, а до другого еще дальше.

— Караул! — кричит. — Тону! Помогите!

Подхватило его крик эхо, понесло по роще. Услышал его медведь Спиридон, сказал своему соседу медведю Лаврентию:

— Слышь, Лаврентий, кричит. Проснулся, значит.

— Пусть покричит, может, урок этот ему на пользу пойдет, — ответил медведь Лаврентий, перевалился на другой бок и захрапел снова: ночью-то недоспал.

Прибегает заяц с Лысой горы к зайцу Длинные Уши и говорит:

— Ты знаешь, заяц Рваный Бок вчера Волка в капкан поймал.

У зайца Длинные Уши и глаза сразу округлились:

— Ну?!

— Да. Поставил он капкан, Волк шел и попался. Рваный Бок посадил его на цепь у своего домика, и Волк его охраняет.

— Эх, — вздохнул заяц Длинные Уши, — мне бы поймать. Я бы тогда никого не боялся. Пошел бы на прогулку, Волка на ремешок — и с собой: тронь меня, попробуй.

Посидели они, поморгали, заяц Длинные Уши и говорит :

— А ты знаешь, сегодня на поляне собрались со своего леса звери и решили: как только кто соврет, тут же хватать его и подвешивать за задние ноги к дереву.

У зайца с Лысой горы и глаза врозь:

— Ну?!

— Да. И еще решили: не снимать вруна с дерева до тех пор, пока у него не выпадет последний зуб изо рта.

— О, так и высохнуть, пожалуй, на дереве можно, — сказал заяц с Лысой горы и придвинулся поближе к зайцу Длинные Уши.

— Ты знаешь, — говорит, — никому не говори про то, что я рассказал тебе. Он, Рваный Бок-то, говорил как-то, что неплохо бы поймать Волка и посадить у дома на цепь, но пока еще не решил, где и как будет ловить его.

— Д-да? Понятно.— Заяц Длинные Уши сказал это так, что зайцу с Лысой горы нехорошо стало.

— Х-хочешь, — придвинулся он еще ближе, — я тебе морковку принесу?

И тут же сбегал на деревню и принес две красные сочные морковки.

— Вот, — говорит,.— ешь. Только, пожалуйста, никому не рассказывай про то, о чем говорил я тебе; я пошутил просто.

— Ладно, не скажу, — пообещал заяц Длинные Уши и съел морковку.

Съел и добавил:

— Да ты не тревожься особенно-то, я ведь тоже пошутил просто.

Жил у Белого озера Жаворонок. Большой певун был. Бывало, рассвет еще только чуть краешек неба тронул, а уж он с гнездышка сошел, встряхнулся, сказал самому себе:

— С добрым утром, Жаворонок.

Умылся росой и полетел над озером с песней, зазвенел серебряным колокольчиком:

— Вставайте, вставайте! Ночь кончилась. Новый день загорается.

Сам был веселым и других веселил. Иной раз утро выдастся пасмурное, серое. Не глядел бы на небо. А поднимется над озером Жаворонок, пронесет над ним свою песню, и зашевелятся все:

— Подумаешь — пасмурное. А мы его сейчас песнями расцветим, и будет оно веселым.

И тоже летят в небо.