– Выпей. Полегчает.

Через неделю Фрунзе загремел в больницу со сломанными ребрами. Галя с трудом дождалась вечера, чтобы задать вопросы. Илья равнодушно уставился в поле с юркими, почти что игрушечными тракторами, а потом хмыкнул:

– Собаке – собачья смерть.

Неожиданно рассмеялся:

– А хочешь, мы достанем из-под земли и твою Сикель и покажем ей, «где раки зимуют»?

Галя нервно затряслась.

Дальше все шло по плану: костер, «Так здравствуй, мать» под гитару, небо, обколотое звездами, пылевидный дождь и ночь непередаваемого глухого цвета. Чуть в стороне фыркала лошадь, пытаясь смахнуть с челки водянистую пыль. Илья постоянно ее одалживал у сторожа, и она принимала его за своего. Вот и в этот раз парень забычковал сигарету, выдернул девушку из недопетой песни и повел в сторону дремавшего коня. Тот стоял с прогнутой поясницей и отвисшей нижней губой.

Сперва они долго скакали по размягченному полю. Галя крепко к нему прижималась, ощущая в теле невиданную сладость. Напряжение нервов, сосков, низа живота. Затем Илья перевел лошадь с галопа на рысь. С рыси на шаг. Привязал коня к дереву, помог девушке спешиться и набросился с поцелуями. Она с готовностью отвечала, самозабвенно облизывая припухшими губами его жесткий рот. Голова кружилась с такой силой, будто несколько часов кряду вертелась на карусели, а потом, когда приоткрыла левый глаз, поняла, что небо с землей поменялись местами окончательно и бесповоротно.

На прицепе с мелкими полусгнившими яблоками лежал матрас, и Илья заботливо уложил на него Галю. Начал копошиться в пуговицах, пряжке ремня, в заедающей молнии. Прикрывал не то курткой, не то куском брезента ее голые коленки. Просил откинуться назад. Расслабиться. Впустить. Она расслаблялась изо всех сил, только все равно не покидало ощущение, что внутри орудует лезвие.

С того дня девушка каждый вечер торопилась на «малину». Илья вел себя непредсказуемо, будто человек в футляре. То у всех на виду с ней заигрывал, то в упор не замечал. Флиртовал с какими-то залетными девицами, уединяясь с ними на том же поле, на глазах у той же лошади. Галя влюблялась все сильнее и постоянно была на взводе. Дома никто ничего не замечал. Петьку рвало на части от тестостерона, родители зациклились на недоразвитой Леночке, и только баба Фима однажды уточнила:

– Скажи хоть, как его зовут?

Галя слегка сконфузилась:

– Илья.

Бабушка хмыкнула:

– Ишь ты, суровый был святой. После Ильина дня в поле сива коня не увидишь – вот до чего темны ночи. Вода стынет.

Затем окунула шумовку в кипяток, обожглась и схватилась за мочку уха:

– Только они нас любят до того, а мы их опосля. Вразумела?

Галя ничего не поняла, но расспрашивать не стала. Еще чего!

Тревогу забили, когда девушка вернулась домой за полночь и «на рогах». Отец схватился за ремень и укололся о взгляд дочери. Та демонстративно бросила на стол недавно полученный диплом столяра-станочника и пригрозила навсегда уйти из дома.

В сентябре Илья получил повестку, а Галя узнала о своей беременности. Она резко похудела, будто какой-то одуревший от свободы скульптор одним неловким движением счесал ее щеки и бока. Размял пальцами припухлости, и там, где раньше круглело плечо, теперь торчала острая кость, обтянутая кожей. Губы превратились в две сплошные линии и стала бесполезной французская помада, купленная у верткого фарцовщика за двадцать пять рублей. Кроме того, девушка подозрительно резко затихла и, возвращаясь с работы, вязала какие-то крохотные башмачки под одну и ту же песню. В ней просила любимого взять ее с собой кем угодно: женой, сестрой, чужой, а тот в каждом куплете был тверд и отвечал, что у него все есть: и жена, и сестра, и посторонняя.

Проводы гуляли в ресторане. Столы ломились от крабовых салатов, паюсной икры и осетрины под маринадом. Его заплаканная мама носилась между гостей, следила, чтобы у всех было налито и читала пошлые стихи:

Его друзья пьяно аплодировали, и каждый считал своим долгом похлопать будущего защитника родины по свежевыбритой голове.

Галю весь вечер тошнило от голода, запаха рыбы, стука вилок о тарелки и приторных голосов популярного ВИА, звучащих из телевизора. Она любовалась лысым Ильей, не решаясь рассказать о своем положении.

Новобранца определили в древний город Владимир, и первое время тот переживал сплошную эйфорию. Слал открытки с белыми соборами: то с Успенским, то с Дмитриевским, то с Золотыми воротами. Восторгался березами, подчеркивая, что те ни чета нашим. Выше, толще, крупнее. Расхваливал роскошные ели, почти что седые, Владимирский централ, из которого не удалось сбежать ни одному заключенному, концертный зал имени Танеева и реку Клязьму, чем-то напоминающую Днепр. Может, тем, что делит город на два берега: правый и левый.

Девушка тасовала полученные открытки, пытаясь разложить пасьянс. Строила из них хижины. Срисовывала то Рождественский монастырь, то Дом-музей братьев Столетовых. Почему-то все картинки оказались зимними и напрашивался вывод, что во Владимире не бывает ни лета, ни ягодной поры. Затем все-таки настроилась и черкнула пару строк. О чувствах и о том, чем закончилась их страсть на забытом полевом прицепе.

Илья ответил телеграммой, мол, поздравляю и выхожу из игры. Галя больно сдавила свой живот, и в нем кто-то обиженно пискнул. Затем встала и помахала почтовым бланком, надеясь выветрить неугодные слова, подышала открытым ртом и приняла твердое решение рожать.