Решаю не перечить ему, бросаю свой рюкзак на диван и иду по коридору. Захожу в ванную комнату, включаю кран и щедро намыливаю руки. Бросаю взгляд в зеркало и ужасаюсь собственному виду.

Снимаю с запястья тонкую резинку и собираю распущенные волосы в высокий хвост. Умываю лицо ледяной водой и расстегиваю толстовку.

Стоит ли её снимать?

Кажется, майка под низом через чур очерчивает линию груди.

Как будто Рустама волнует твоя грудь.

Мысленно смеюсь сама над собой. Стянув верх, остаюсь в майке с тонкими лямками и заправляю ее в джинсы.

– Так немного лучше, – утешаю себя, глянув напоследок в зеркало. – Ты стала похожа на девушку.

Я возвращаюсь на кухню и вижу, что Рустам уже расставил на столе закуски и посуду.

– Я заправлю салат оливковым маслом? Это не проблема? – спрашивает он, услышав мои шаги.

– Нет, не проблема, – недовольно буркаю в ответ.

Сама не понимаю, но меня почему-то злит все происходящее. Рустам оборачивается ко мне, проходится по мне взглядом. Он отворачивается прежде чем я решаю, что его глаза задержались на моей груди дольше положенного.

Сажусь на стул и наблюдаю, как он достает и ставит на стол разогретый в микроволновке обед.

– Эта женщина Луиза, кажется, приняла меня за новую домработницу? – начинаю разговор, когда он садится напротив.

– Очевидно, да, – кивает Рустам.

Он берет мой стакан, наполняет его соком, а затем возвращает на место.

– У нее родилась внучка, а дочь живет в другом городе. Лулу переезжает к ней, чтобы помогать.

Куно подбегает к Рустаму, и тот дает ему кусочек из мясной нарезки со стола. Доберман с довольной мордой ложится на пол и начинает уплетать свое лакомство.

– Понятно. Я верно понимаю, что вы ещё не подобрали ей замену?

– Нет, я пока не занимался этим вопросом, – бросает он и начинает накладывать себе спагетти, щедро заливая соусом.

Я протягиваю к себе хлебницу, беру пять ломтиков и ставлю рядом с тарелкой. Замечаю любопытный взгляд Рустама, и мне становится стыдно. В тюрьме выработалась привычка – в первую очередь всегда брать хлеб. Его давали в неограниченном количестве, но если не успеть вовремя взять, то может не достаться. Некоторые могли забрать больше, чем были способны съесть.

Взяв ломтики, я кладу их обратно в хлебницу, оставив себе лишь один. В горле нарастает болезненный ком.

– Я не хотел тебя смущать, – прочищая горло, произносит Рустам, – Ты можешь есть все, что захочешь и сколько захочешь. Просто Мирай никогда не ела хлеб, поэтому я удивлен.

Я глухо смеюсь и, не скрывая иронии, произношу:

– Ваша бывшая жена леди из высшего общества, а я – заключённая из низов. Не стоит нас сравнивать.

Рустам меняется в лице. Его глаза сужаются. Ещё в Варшаве я заметила, что это происходит, когда он начинает сердиться.

– Возвращаясь к теме домработницы, – начинаю я, не давая ему возможности ответить. – Почему бы мне не стать ею?

Не знаю, когда это «гениальная» идея пришла мне в голову, но язык ее выдал раньше, чем мозг успел отфильтровать.

– Домработницей? – переспрашивает он удивленно.

– Да.

Беру стакан и начинаю жадно пить, обдумывая своё предложение. Мякоть апельсина приятно щекочет горло, пока я молниеносно взвешиваю все «за» и «против».

Каждый раз, когда я расплачиваюсь банковской картой Рустама, чувствую себе скверно. Нет никакого желания продолжать сидеть у него на шее. Найти работу в моем положении не самое легкое дело. Так почему бы не ухватиться за эту возможность?

Так я быстрее выясню его настоящие мотивы. Пойму, наконец, почему он мне якобы помогает.

Рустам молчит, изучает меня, и это начинает нервировать.

– Или у вас на меня другие планы? – вырывается вопрос. – Вы ведь на что-то рассчитывали, когда добивались моего досрочного освобождения…

– Ты должна была жить в собственном доме, – наклоняясь в мою сторону, зло произносит он. – Спокойно работать и возвращаться к привычной жизни. А не создавать и вляпываться в проблемы!

– О, очевидно, мне стоит извиниться за то, что вам приходится возиться со мной?! На-по-ми-наю: я вас не просила вытаскивать меня из тюрьмы!

Понимаю, какой неблагодарной тварью выгляжу, но я действительно не просила его об этом! И он сам виноват, что опекает меня.

Играет в рыцаря, изображая чертово благородство!

Бросив вилку на стол, Рустам встает на ноги. Подходит ко мне, ставит одну руку на обеденный стол, а другую на спинку стула, на котором я сижу. Он нависает надо мной.