Такая прекрасная, лазурного цвета вода изнутри черная…

Черная, холодная и страшная.

От испуга теряю первые секунды, самые важные для спасения. Камнем отправляюсь ко дну, а когда инстинкт самосохранения просыпается, оказывается уже поздно. Толща воды над головой слишком плотная.

Света всё меньше, как и сил.

Пытаюсь выбраться, беспорядочно перебирая руками и ногами. Воздуха в легких все меньше, в голове шум, легкие сокращаются, требуя воздуха.

Требуя жить.

Паника внутри купирует остатки здравого смысла, и я сдаюсь. Сдаюсь именно в тот момент, когда приходит помощь – сильные руки, метр за метром вытягивающие моё тело на поверхность.

Глазам становится всё ярче. Вцепляюсь мертвой хваткой в Соболева.

– Тая, – орет он, когда мы оба выплываем. – Ты меня зарежешь своими ногтями, полегче.

Пытаюсь вдохнуть, но не получается. Закашливаюсь до поступающей тошноты, но хватку не ослабляю. Зацепляюсь за тело Соболева ещё и ногами, стараюсь не повредить кожу на плечах.

– Ну пиздец, – ругается он, пытаясь плыть в сторону яхты.

Пока забираюсь, больно ударяюсь рукой об настил. Вскрикиваю.

– Всё нормально?

– Да, – хриплю в ответ. Юра с Костей помогают нам окончательно выбраться из воды. Последний повторяет одно и то же, извиняется, но Соболев молчит, и я помалкиваю. Девчонок вообще не замечаю, не до того. А потом и вовсе отключаюсь.

Видимо, так срабатывает психика. Очухиваюсь от легких пощечин.

– Ну, ты чего? Испугалась, Тай? – спрашивает Ваня, нависая сверху. – В воде ведь молодцом держалась. А сейчас что расклеилась?

Быстро окидываю взглядом узкую каюту и слабо пытаюсь от него отодвинуться. Соболев горячий как печка, а мне будто снова воздуха не хватает, как там, на глубине. Черной и пожирающей. Я теперь это чувство никогда не забуду. Будто всё. Конец.

– Я… плавать не умею, Вань, – отзываюсь всхлипывая.

Светлые брови недоверчиво приподнимаются.

– Да ладно? А ты об этом кому-нибудь говорила?

– Этим твоим, ханты-мансийским…

Зло киваю наверх и потираю ушибленную ладонь. Больше, конечно, обидно, чем больно. Ещё раз пытаюсь отодвинуться от него, но на этот раз сильные руки спасителя легко отпускают и заботливо укрывают моё дрожащее тело пледом.

– Побудь здесь, – бормочет Соболев, отворяя дверь. – Я сейчас вернусь.

Судорожно плачу, когда он выходит. Заслонив рукой рот, снова и снова забираю в легкие душный воздух.

Дышать – оказывается, как это много. Как это важно. Жизненно необходимо.

Боже. Все могло закончиться печально…

– Рыдаешь? – спрашивает Ваня, заглядывая в каюту. – Принес твои вещи, Тая.

– Спасибо, – быстро вытираю слезы и забираю рюкзак с шортами и рубашкой.

– Подумал, вдруг захочешь позвонить родителям?.. Здесь есть связь, можешь взять мой телефон.

– Нет, – легко машу рукой, кутаясь в плед. – Не хочу.

– Как знаешь. Думал, девочки всё время хотят, чтобы их пожалели. Сонька такая. И Машка тоже.

– Ну вот… я не такая, – отворачиваюсь.

Соболев тяжело вздыхает. Переминается с ноги на ногу, а потом просит:

– Ну-ну… Подвинься, Королева.

Послушно освобождаю место и чувствую, что Ваня усаживается рядом.

– Хочешь, я тебя пожалею? – спрашивает тихо.

Снова ком к горлу подступает.

– А ты умеешь, Вань? – не сдерживаюсь.

– Есть такой опыт…

У него ведь две сестры. Сам говорил.

– Тогда можно, – вздыхаю.

– Ну… иди сюда, – зовет, разводя широко руки.

Привстаю, скидываю ноги на пол и опускаюсь на твердую грудь. Ваня окольцовывает мои плечи и словно дышать перестает. Замираем оба.

– Как так получилось, что плавать не умеешь? – звучит в тишине. – Это ведь как езда на велосипеде – база.

– А я и на велосипеде не умею, – дую губы.

– Пиздец… А ролики знаешь че такое?

– Видеоролики? – давлю смешок.

– У тебя вообще детство было? – он дальше допытывается.

Умиротворенно вздыхаю. К такому Ване – немного язвительному и дерзкому, я привыкла больше, чем к «старшему брату».

– Зато я много другого умею. Посуду мыть, лампочку там вставить, засор в раковине устранить, – перечисляю быстро. – В быту я просто незаменима…

– Ну ё-моё, – Соболев хрипло смеется. – Я запомню, Тая.

Его ладонь ласково поглаживает моё плечо, шорты снова морщатся в паху, а тело вот-вот сгорит от жара, который уже по традиции передается мне, заставляет поднять голову и сквозь пелену посмотреть в его глаза растерянным взглядом.