Невинные детские воспоминания перемешивались с воспоминаниями прошлой зимы, и тут же сменялись картинами минувшего дня. Кира. Когда же он услышал это имя впервые? Вот ведь, сразу не вспомнишь. Но точно, в то время, когда в его жизни хороших дней было больше, чем безнадёжно-плохих.

На дороге снова мелькнула машина, вслед за ней показалась ещё одна – старый, светлого цвета «Москвич». Они резко затормозили. Хлопнули дверцы. Из «Москвича» выскочил парень и подбежал к «Жигулям». Оттуда в то время вышел знакомый по службе, старший лейтенант из ОБХСС Ерохин. Они тотчас размашистым шагом двинулись в сторону Киры, следом все разом взглянули на Глеба.

– Замерз? – небрежно бросил Ерохин.

Глеб ответил с поспешностью:

– Есть немного.

Он зябко подвигал плечами. Пар от дыхания растворялся в морозном воздухе.

Ерохин поёжился и, достав из кармана платок, начал сморкаться с гулким, протяжный шумом. От стылого ветра он содрогнулся и, вытерев нос, молча мотнул головой. Глеб кивнул с пониманием, и они отошли в сторону.

Кира с тревогой смотрела на них, потом услышала раздраженный голос Ерохина. С чувством собственной значимости он двинулся по дороге. Где-то рядом завыла собака.

Когда Ерохин вернулся, он уверил Киру, что пока ничего не известно. Она ловила каждое слово. Губы её дрожали, и спазм сковал горло.

– Что же делать? – хрипло спросила Кира.

– Ждать, – слишком нервно ответил Ерохин.

От такого ответа всем стало как-то не по себе.

Короткое слово «ждать» тревожно повисло в воздухе.

Сердце от страха зажгло, и Кира вся сжалась. Она кинула взгляд на свекровь, та подняла воротник на пальто и уткнулась в него лицом. Плечи её задрожали. Отец Кирилла сжимал в зубах незажженную сигарету и нервно рылся руками в карманах.

Захлестывал страх, но в отчаянии они лихорадочно продолжали цепляться за неизвестность, как за спасательный круг.

Огонек последней машины скрылся за поворотом. Ночь сомкнулась. Лишь было заметно, как за обочиной щерятся сосны, да черным по черному силуэты отвалов очерчены в обрамлении неба. Зажатый плотной настороженной тишиной, Глеб остался стоять на перекрёстке. Ветер дул беспощадно, и холод стоял такой, что руки окоченели. Его пробирала дрожь. Никогда ещё не было так одиноко и страшно. Жадно хотелось курить. Он порылся в карманах и вынул мятую пачку «Ту-134». Зажал в губах сигарету, чиркнул спичкой, сделал несколько глубоких затяжек и прикрыл глаза. Горький табачный дым чуть успокоил его.

Огонь сигареты ярко светился в ночи. Глеб стряхнул пепел, поднял воротник, вскинул голову и пошатнулся – в небе над ним парил сияющий серебристый шар. Летел он бесшумно в ту самую сторону, где зияла теперь пугающая воронка. Этот шар, расплывающийся, нечеткий, похожий на лампу, повис над чёрной дырой и замер. Из шара на землю выпал голубовато-зелёный луч и начал медленно шарить вокруг. Глеб, забыв о тлеющей сигарете, боялся дохнуть. Напрягая глаза, он мучительно вглядывался в темноту и не шевелился. Змеились искристые отблески, извивались причудливые спирали, светящимся облаком они окутали шар. Спустя мгновение он метнулся загадочной тенью и стремительно полетел к отвалам, едва различимым в глухой необъятности ночи. Лишь только последние блики скрылись из виду, воцарился обманчивый мрачный покой.

Глеб почувствовал, как ноги его занемели. Он с усилием ими подвигал. В морозном воздухе беспомощно таял пар от прерывистого дыхания. По спине поползли мурашки, и Глеб передернулся. Тут снова раздался собачий вой, и лишь он один был напоминанием о живом.

Глава 2.В розовом свете

Часть 1.Детство

Детский сад

Семь лет прошло с того дня, как у Глеба появилась сестра. Ему самому тогда было три, и с тех пор в Заводском переулке мало что изменилось. Всё так же, как прежде под окнами дома, на солнечной стороне, качались на стройных стеблях махровые шапки циний, душистыми волнами пенились флоксы: изящные белые, огненно-красные, розовые. Порой до конца сентября цвели такие привычные к холодам золотистые бархатцы. Их пряный запах мама любила больше всего. Летом в саду по-прежнему рос крыжовник, кусты чёрной смородины обсыпали сверху донизу спелые ягоды, узловатые ветви яблонь тяжело клонились к земле. Сюткины, и как это вам удаётся обманывать переменчивую погоду? – удивлялись соседи.

А сестра свалилась на Глеба непонятно откуда, и с тех пор он не знал покоя. В один из дней Ирка опять вернулась из садика вся в слезах, и причиной тому стала Кира Уварова.

В детском саду снова ставили оперу. Приготовили красочные декорации, наделали кружек из папье-маше, у воспитательницы Нины Николаевны нашёлся бочонок с надписью «Мёд», заведующая принесла самовар из дома, и, по обыкновению, выбрав актёров, с каждого сняли мерки и пошили костюмы, Тут-то, к изумлению Глеба, Ирка разобиделась не на шутку. До слёз ей стало завидно, что Кире Уваровой досталась роль Мухи-Цокотухи.

– Не плачь, – уговаривал Глеб сестру, – роль Бабушки-пчелы тоже очень хорошая. Ну не могут же все играть главные роли. Помнишь, ты сама говорила, что в прошлый раз, в «Кошкином доме», Кира играла Курицу.

– Да, но она ещё была Снегурочкой, – с плачем тараторила Ирка.

Снова и снова раздавалось жалобное завывание с всхлипами. Слезы лились настоящие, крупные, и лицо у сестры покраснело.

Глеб вытаращил на неё глаза.

– И что?

– А то! – в отчаянии голосила она. – Когда в тихий час нас укладывали спать, Киру водили на репетиции.