Шрифт:
Сёстры ревниво взирали на своих братьев. Их бесило то, что они – братья, а не чужие ребята, с которыми можно флиртовать.
Они месили тесто из снега и песка и строили планы о том, как бы им самим стать ранеными, чтобы получить возможность быть уложенными рядом с братьями руками заботливого папули.
Я же, как это водится в условиях первобытнообщинного строя, снимал со стены старинное охотничье ружьё «Диффурни», поправлял ремень на шубе и уходил на охоту.
Мои дочки лепили кексы из теста, из него же делали формы для пирожных и пекли пирожки в печке, сконструированной мной из обувной коробки, Света, сидя у окошка, следила за их работой и махала мне рукой.
До сих пор для меня остаётся загадкой, почему я, практически всё время проводивший со Светой и появляющийся в мужском обществе лишь изредка, не был подвержен унизительным издёвкам, презрению и надругательствами над собою со стороны этого общества?
Более того, оказываясь порою вместе с ними в одной компании и добровольно попадая в вихрь их междоусобиц, я не чувствовал себя изгоем.
Я бегал, прыгал, стрелял, догонял и убегал от погони, но однажды, почувствовав внушительный удар чьей-то ноги мне в спину, я, пролетев два метра над снегом, рухнул физиономией в сугроб.
«Как странно, но в связи, с чем я не могу льстить воспитательнице? По каким причинам я не могу называть её – моя вторая мама? Не могу и всё!» – лежал я и почему-то именно об этом думал в тот критический момент.
Я понимал, что мне надо чем-то ответить, но чем, я не знал. Мне страшно было подниматься, но я всё-таки смог.
Я даже не знаю, как в моей руке оказалась увесистая сосулька?
Я отряхнулся и со всей силы ударил по голове обидчика этой сосулькой, которую я, по всей видимости, инстинктивно нащупал в снегу, пока лежал, уткнувшись мордой в снежный наст, расцарапавший в кровь мои скулы и лоб.
Время остановилось.
Все заворожено взирали, как сосулька медленно вдребезги разбивается о голову мальчишки с перебинтованной головой, осыпая окружающих мириадами ледяных брызг.
На моём запорошенном снегом лице проступала, похожая на мякоть арбуза, кровь, и когда я смахнул искрящуюся сахарную пелену с глаз, я обомлел от испуга.
Оказывается, я поднял руку на самого главного уважаемого авторитета из членов самой серьёзной неформальной хулиганской группировки в нашей колонии.
Я поднял руку на Игоря Новикова!!!!
Тот стоял несколько обалдевший от происшедшего с ним, по его лбу и щекам стекали струйки крови, а подбежавшая к нему побледневшая воспитательница бросала на меня уничижающие взгляды.
– Да ты просто, оказывается, зверь! Ты фашист! – доносилось до меня.
Я, честно признаться, был не то, чтобы растерян, я был на грани отчаяния.
Мало того, что я ударил авторитета, но я узнал в нём моего сына, того самого мальчика из нашей игры, кому моя Света перебинтовывала ссадину на виске!
Я ударил Игоря Новикова сосулькой по его ране!
Мне, вдруг, стало отчётливо ясно и понятно, что дни мои сочтены.
Слегка обескураженный авторитет – Игорь Новиков стоял и удивлённо разглядывал сначала свои ноги, потом руки, а потом, отстранив от себя воспитательницу, и меня.
Воспитательница застыла от неожиданности.
Сердце моё билось в такт мерцанию снежного наста, искрившегося от радужного эха света, льющегося из покосившегося фонаря, похожего на заблудившуюся сомнамбулу.
Морозный воздух стал тёплым.
Всё, как бы, прощалось со мною.
Даже дети, лишённые состояния покоя априори, вдруг остановились и нахмурили брови, будто б наступили на медузу.
«Морская фигура на месте замри» – так бы выразился, наверное, скульптор Микеланджело по этому случаю.
То, что произошло вслед, так и останется загадкой для того подразделения моего головного мозга, в чьи функции входят психоаналитические и психофизические исследования.
Мой обидчик, как Щорс, подошел ко мне, протянул руку и сказал:
– Ты всё правильно сделал! Молодец! Уважаю. На твоём месте я поступил бы так же. Мир? В натуре.
Пока мы горячо жали друг другу руки, воспитательница достала бинты, обмотала голову пострадавшего вторым слоем марли и, хлопнув в ладоши, призвала всех опомниться и продолжить потеху.
– А, ну! Строимся! Строимся! Парами! Парами! Песню запевай!!!! Раз! Два!
– Что тебе снится, крейсер Аврора, в час, когда утро встаёт над Невой? … – хором запели дети.
Так у меня появился приятель – Игорь Новиков, из уст которого мне удалось впервые в жизни услышать смешившие меня до слёз, нецензурные слова, похожие на дольки репчатого лука нанизанные на шампуры шашлыка его пословиц и частушек.