Шрифт:
Ари посмотрел на свою маму по-другому – как на родную душу. Она права, – он не знает, где Риг – где он сейчас, с кем, но он чувствует – всем своим существом… счастье! Счастье любви к этому человеку – к этому мужчине!
Ари подумал о Риге, подумал, – Ты сделал меня счастливым, а я тебя – несчастным, прости меня! Прости меня за то, что… я испугался моей любви к тебе!
Риг звонил ему – писал, добивался разговора. В тот день, когда он ушёл, Риг позвонил ему почти пятьдесят раз! Сходил с ума…
Ари не отвечал – ни на звонки, ни на сообщения в ватсап, но и не отключал телефон… малодушничал.
– Какой же я мудак! – Больно подумал Ари.
Он вспомнил «– Иди к нему. Почему ты к нему не идёшь?!
– Стыдно, – Подумал он. – До безумия, – стыдно!
Ари взял у мамы сигарету, затянулся дымом.
Он вдруг понял, почему люди расстаются окончательно; из-за стыда! Из-за невозможности попросить прощения, когда знаешь, что страшно виноват(а).
Он осознал свою вину перед Ригом, – до конца, осознал, и он раскаивался – он был наказан, наказан неизбывным одиночеством!
Ари посмотрел на Поля и Верлен, какие они маленькие, и какой большой отец… высокий, красивый отец! Ему впервые захотелось за него спрятаться, за Аристотеля – попросить у него защиты – от самого себя! Ему хотелось что-нибудь сделать… с собой.
Глава 3
Риг сказал матери, что уезжает – возвращается домой!
Хрёсвельг посмотрела на него осуждающе и поджала губы – её и без того суровое в своей скорбности, лицо, стало ещё более резким, морщины, словно стали глубже. Она быстро извлекла из недр своего рабочего фартука, блокнот, и нацарапала на бумаге, неровным почерком: но здесь тоже твой дом!
Риг вдруг понял, что у неё ко всему прочему, ещё и больные руки – ей трудно писать.
Он почувствовал, как сердце сжалось от любви к ней и от желания отсюда сбежать. Его здесь всё душило – душило её бесконечное молчание!
Риг подумал, – Если бы молчание было морем, то, он оказался в море молчания – среди теней, её товарищи и товарки по несчастью, блуждали по общине как тени, ни дать ни взять – Хельхейм 2 !
Она не хотела его отпускать, Хрёсвельг, но и держаться за него не хотела – не хотела, цепляться.
2
В германо-скандинавской мифологии один из девяти миров, мир мёртвых (Википедия)
Он подумал, смотря на неё, – Уцепись – я останусь!
– Вцепись в меня, – Подумал Риг. – Хотя бы ты – вцепись, покажи мне, что я тебе нужен!
Он вновь ощутил боль и тоску – боль из-за Ари, и тоску по материнской любви – по участию.
Он думал, смотря на её руки, которые начал искривлять артрит, – Спроси меня, почему я приехал – всё не приезжал, и вдруг приехал… Ты мне нужна! Обними! Пожалей!
Но себя ей было жальче – себя… Она погрузилась в жалость к себе – в свою боль, и Риг испугался, что станет таким же – его тоже сломит боль от потери Ари!
Он только сейчас её понял, – по настоящему, до конца, понял! И жизни нет… Ты вроде бы жив и даже здоров, а жизни нет!
Риг заплакал, – от одиночества, заплакал – ни до кого не достучаться!
Тина Тёрнер пела по телевизору «Private Dancer»:
Мужчины приходят сюда,
И эти мужчины одни и те же,
Ты не смотришь на их лица
И ты не спрашиваешь, как их зовут,
И ты не думаешь о них, как о людях,
Ты не думаешь о них вообще,
Ты думаешь только о деньгах,
Смотря на стену.
Он закрыл лицо руками, и зарыдал – прорвало!
Тина пела:
Я хочу заработать миллион долларов
И жить у моря,
Иметь мужа и детей,
Да, я думаю, что я хочу семью,
Все мужчины приходят в эти места,
И эти мужчина одни и те же,
Ты не смотришь на их лица
И ты не спрашиваешь, как их зовут.
Риг почувствовал руки матери – она прикоснулась к его плечам, голове… и руки её дрожали, дрожали от любви – сколько любви было в её прикосновениях!
Она убрала руки, – его руки, от лица, посмотрела на него. Она плакала тоже – её глаза выражали отчаянье и мольбу, а может, отчаянную мольбу: не плачь!
Она испугалась – она гладила его лицо как слепая.
Риг вдруг подумал, – А кто утешал тебя, когда ты потеряла отца? Ты дала кому-то – кому-нибудь, себя утешить, поплакать вместе с тобой?!
Мама обняла его, – порывисто, обняла, как маленького, так, словно ему грозит опасность. Прижала к груди и не отпускала.
И он обнял её, обвил её руками, и плакал, плакал, плакал.