Мой безызвестный читатель прости мне мою излишнюю красноречивость, но когда встречаешь своего человека, то невозможно хулить его. В памяти нужно хранить лишь первозданность красоты.

«Mon ami [19] примите благотворное участие в моём одиночестве», вымолвили его уста.

В ответ я лишь смог промямлить: «Меня ещё никто не называл другом».

«Значит, вам и не о ком сожалеть», каким злобным было его замечание.

Бокал, объятый в его ладони, багровел от остатков винного содержимого на дне и переливался с цветом его венозных линий рук. «И, осушив до капли чашу, Увидел истину на дне» [20] писало солнце русской поэзии. Вот и наша истинность встречи была в то мгновение ещё не познаваема, но уже проступала из глубин.

Мой погожий рабочий день в момент нашей встречи тянулся нескончаемостью часов, минут, секунд. Мимоходом я украдкой посматривал, как доедаются дольки сыра с каёмочкой розоватой плесени. Я тешил себя надеждой, что он тоже пребывает в ожидании полного опустошения caf'e. Отныне с другими случайными людьми я лишь перекидывался парой слов какие и положены были гарсону. Эта сухость моей вербальной речи была несвойственна моим устам. Последний гость за столиком покидал наше caf'e дождавшись свою напомаженную мадмуазель, которая так сияла от радости предвкушения ночной жизни. И лишь за барной стойкой восседал сгорбившийся мужчина пятидесяти лет, чинно напившийся седьмым по счёту бокалом португальского портвейна. По его хмельному признанию мы поняли, что он скорбит по дочери умершей от лейкемии. Разделяя с ним накопившуюся скорбь, мы с пониманием проводили его до дороги и усадили в такси. Ему оставалось только поведать таксисту свой адрес. Как отвратительно возвращаться туда, куда заглянула смерть.

И вот долгожданное необъятное опустение. Александр так и не допивал остатки истинности, кровоточащие по стеклу. Я подошёл к нему, напомнив о пресловутых условностях нашего заведения.

«Мы закрываемся», смог лишь выдавить я.

«Знаю, но я жду друга нашедшего в вашем лице», со всей убеждённостью выговорил он.

Мы вышли из опустелого кафе и брели по пологому тротуару, освещаемого рампами ночных фонарей, над светочем которых резвилась неугомонная мошкара. И в этот самый прогулочный промежуток он поведал мне о том, как оказался в Монпелье. Он жил здесь уже два года. Они вынуждены были переехать во Францию из-за отцовской работы. Он работал в консульстве Великобритании.

Он был весьма обеспеченным молодым юношей, холерик с твёрдым стержнем во внешне-проявляемых им действий. Никогда не вынося наружу тешащих его чувств и не подпуская к себе ни единой души, он оставался одушевлённой инигмой, приводившей в замешательство всех его псевдо друзей. Матери у него не было, умерла она очень рано, смутные и шаткие детские представления о ней подобно невоспламеняющейся зале, были покрыты в его памяти саваном омертвелых воспоминаний. Отец его радовал своим присутствием только раз в месяц, выбираясь, домой как на командировку. За домом смотрела гувернантка, как рассказывал Александр.

Мы уже доходили до моего пристанища одиночества, как он воскликнул со всем жаром своего восхищения:

«Какой осиротелый район».

Меня сразу продрала до дрожи его тонкость замечания. И вправду этот глухой район грузно находился в арене, не обрываемой тишины. Выцветшие стены домов тлели в красках давешней красоты. Пожалуй, любой обозреватель со стороны не желал бы вторгнуться в серость этой толщи домов.

Мы стояли возле изгороди детской площадки и вспоминали благодать беспечного детства. На диво бесценное время. Сквозь призму радужных воспоминаний по отроческим годам, смотрели мы на выстроенные увеселения для детей.

Выстаивая в молчании полуночного города, мы издали окидывали взглядом случайных прохожих. Под нашим молчаливым надзором луна плавно претворялась в тонкий изгиб полумесяца. Мы прощались с данным радостным днём, прощались с природой благоуханного дня.

«До скорого cher ami» нехотя попрощался он.

Я лишь смог скупо ответить «По-ка». А, затем, не растерявшись, крикнул в спину: «Как тебя найти».

«Друзей не ищут, Эмиль» ответил он.

Хлынул бурный водосток дождя. Он смывал всё на своём пути, следы бездомных собак, неряшливо падающую листву и даже тень уходящего сегодняшнего друга. Я вяло поднимался вверх, по неподвижным сизым ступенькам бетонной лестницы и мне хотелось возвратить обратно невозвратимость обронённых слов. Войдя за порог, глаза мои отуманивала кажущаяся мне в тот миг ползучая мебель. Я находился в подвешенном обморочном состоянии. Надо мною в виде колеса фортуны крутился потолочный навес, а весь день, проведённый с Александром, был подобен крупному выигрышу в азартной игре.

Сахаристый привкус общения растворялся сладостной дробленой ириской в слизистой оболочке рта, а губы и после нежил тающий привкус сгущённого молока смешанный с мелассой.

Я попытался уснуть с отчаянной надеждой воскрешения уходящего дня. Желание повторения подводило меня к бездне сумасшествия, окунало меня в утопическое морское пространство самозабвенности. Мне хотелось обнажить пред всеми аполоновскую красоту моих ощущений, чтобы вновь притронуться к недосягаемой белизне жемчужных бесед, в глубине минувшего дня.

Впервые я проснулся с нежеланием вступления в рабочую суматоху. Я проснулся с чувством непринадлежности самому себе. Не убрав измятую постель, пропитанную моей вдохновенностью прошедшего дня, я ринулся искать первое, что попадётся из моей убогой одежды. Взяв кофейную чашку, я заварил себе крепкий кофе, не добавляя в него ни одной песчинки сахара, дабы перебить сладостный привкус настигших меня впечатлений. Мне не хотелось терять врождённую нерасторжимость горечи моей пресловутой жизни. Но тщетность моих попыток всё больше и больше подпитывала меня к вероятной возможности последующей дружбы. Легкомысленность моих действий находилась в противоборстве с голосом рассудка. И, как правило, оставалась в проигрыше. Безнадёжная игра разума против чувств, в которой первый оппонент всегда остаётся в дураках.