Шрифт:
Алексей и вправду очень походил на отца, но ещё большее сходство было внешнее, потому как характера Алексей всё же был иного, более цикличного, что ли. Его эмоциональность не отдавала мрачностью, да и в детстве он был очень светлый мальчик, очень, то есть, открытый; чего нельзя было так опрометчиво сказать о его отце, который был мнителен и всегда оставался себе на уме, так что никогда нельзя было точно знать, о чём он размышляет и какие идеи не дают ему спать ночами.
Итак, главною заботой Андрея был его младший сын, который не желал ни в армию идти, с тем чтобы по контракту там остаться, ни – в город ехать, с тем чтоб, подобно брату Степану, получать образование и становиться уже специалистом в какой-то области, – то, к чему теперь все и гонятся; ирония в том, что едва ли не больше половины специалистов в нашей стране имеют липовые дипломы или, во всяком случае, купленные у какой-нибудь московской, а может, и не московской тётки, – дипломные работы… Это уже до такого бесстыдства дошло, что рекламируют эти сами продажные дипломы везде, где только возможно, да и на языке у каждого третьего это.
Но что надо Алексея уже куда-то определять, то есть что надо ориентир какой-то перед ним обозначить, так чтобы он уж сам за сим ориентиром следовал, – Андрей понимал.
То самое, чем, пожалуй, особенно отличался Алексей от братьев, было – непокорность и своенравие; у него, если угодно, будто бы не было слабостей. Женским полом его как-то мотивировать или спровоцировать не получалось. Он любил отца, любил братьев, любил в воспоминаниях мать. Но больше он не любил никого. Да и на поводу ни у братьев, ни у отца никогда не шёл. И потом, всякий раз, когда Андрей подбирался к нему с этим серьёзным разговором, что, дескать, пора сынок уже и за ум браться, – Алексей только искренне улыбался, заверял отца, что сам знает, что ему делать, и уходил от разговора, меняя тему или просто перестав говорить. Всех этих словесных штучек, всех этих окольных путей к самой сути он не любил, как, впрочем, и сам Андрей, ибо видел в них Алексей лишь отсутствие правды и какую-то готовившуюся подлость. Так что всегда, когда речь шла о чём-то важном, просил, чтобы не размазывали, а говорили всё сразу и как есть.
Но таким внешне правильным был Алексей дома. А в различных компаниях, где была преимущественно молодёжь, вёл себя искренно, но в то же время и надменно. Отец, например, знал, что девчонок у него немало; тем не менее, женским полом он если и не гнушался, то уж не воспринимал его всерьёз как пить дать. Внимавший рассказам любимых братьев, что мать, при жизни, больше проблем отцу доставляла, научившись играть на его характере, чем дала ему что-либо хорошее, кроме самих сыновей, и будучи свидетелем и прямым участником того, что отец воспитал их троих, грубо говоря, в одиночку, – Алексей был уверен, что от всякой женщины больше хлопот, чем пользы, и потому если девчонки и были ему нужны, то только для утех; ни одной из них, как бы ни были те в него влюблены, он никогда не открывался. И вообще ненавидел долго болтать с девушками и уж тем более – никогда не позволял ни одной женщине верховенствовать над ним. Отец его говорил про женщин, что они непостоянны. Разумеется, в широком смысле. Потому что, опять-таки в широком смысле, близоруки. Это ещё Шопенгауэр сказал. Хотя, кстати сказать, существующие в наши дни нелепые сообщества феминисток и орут обратное, чем, впрочем, сами того даже не понимая, лишь подтверждают свою неправоту и доказывают истинность, открытую ещё, наверное, со времён самого крушения прежнего мироздания… разрушилось которое в силу женского непостоянства.
Наступила осень. Петра забрали в армию. Степан женился в городе, причём на той самой девушке, с которой Андрей Михалыч его некогда и застал. Сыграв свадьбу в городе, они приезжали потом в деревню и было ещё одно празднование в деревне. Что до Алексея, то и он наконец как бы остепенился, но и то лишь говоря формально, – он нашёл себе девушку. Вернее, это она нашла себе его, потому как была, как заключил это для себя Андрей, увидев её лишь раз, – гниловатой натуры, что и сказывалось уже в том действии, что мозги пудрить она начала Алексею после того, как он до полусмерти избил её парня, с которым враждовал ещё со школьной скамьи.
Парень тот уже в школе его выбешивал. И его, и его братьев. Алексей с ним цеплялся из года в год, но всякий раз оказывался побеждённым, потому как увалень этот был старше его лет на пять. В конце концов, он надоел уже братьям и те решили его проучить, подкараулив его под мостом поздней ночью. С собой у них были бейсбольные биты и мешок из-под картошки, который Пётр и Степан и нацепили на голову главному обидчику их брата, а затем все трое хорошенько этого гада отколошматили.
Тогда ни уголовное дело не завели, ни ещё чего-либо радикального в ответ не последовало. Но вот теперь этот парень выучился как-то скоро на физрука (хотя детей он никогда не любил) и вернулся в деревню. И девушку себе быстренько нашёл – первую красавицу и стерву школы, которая была к тому времени уже выпускницей. Звали девушку Полина. Впрочем, учитывая то верное замечание о её натуре, которое уже было вынесено, следует заметить, что и теперь это не физрук её нашел, а – Полина нашла его.
У Полины, впрочем, и помимо физрука ухажёры были, которым она не очень-то отказывала… А физрук был нужен ей, во-первых, для картинки, для коллекции, так сказать, а во-вторых – чтобы зависть у других девчонок вызвать, преимущественно же у тех, которые такого же гнилого характера были, что и она сама.
Если Алексея что и интересовало до Полины, то это качалка. Он сам напилил себе из дерева самых разных гантелей, даже штангу смастерил, стащив у соседа двусторонний самодельный кол и навешав на него деревянных блинов для утяжеления.
Полина не нравилась не только его отцу, но и братьям. Они видели, что она дурно влияет на их парня, а Алексей, надо заметить, был всё же человек внушаемый и морально-неустойчивый. Но братьев, равно как и отца, он насчёт Полины не слушал, вернее, слушал, но слышать не хотел. В нём играл юношеский максимализм, и наедине с самим собой он думал, что, раз уж он в одиночку одолел-таки самого сильного парня во всей их деревне, то и девушка его теперь непременно должна достаться ему. В этих его самоуверениях было что-то детское и притом что-то чисто похотливое; он и сам не знал, что ему больше нравится – встречаться с Полиной или просто спать с ней. Очень вероятно, что в ту пору он смешивал для себя одно с другим и потому и не мог уже разобраться ни в своих чувствах к Полине, ни в своих мыслях на её счёт. Полине это как будто было на руку.
Алексей и сам, впрочем, чувствовал, что что-то идёт в его жизни не так, что он становится раздражительнее и всё больше сам себя не понимает. Но братьев рядом уже не было и посоветоваться было не с кем, а ничьих более советов он не принимал, кроме отцовских, но и отец был уже стар и хотя и был мудрым человеком, а всё ж таки не хотел его Алексей слушать, потому как, вероятно, предчувствовал всё, что отец может ему сказать.
Алексей всё больше общался в компании, где проводила практически всё своё время Полина. Если они в этой компании не пили и не дебоширили, то отправлялись в тёплые дни на речку на фургончике и затем в течение всего дня купались или же по очереди, парочками, закрывались в фургоне. Проходившие рядом старики и старухи, слыша нецензурные песни из машины и видя, как машина раскачивается, бранились и плевали в их сторону. Но ребятам было всё равно.