Шрифт:
Но я все равно удивленно уставилась на него. Не потому, что не поняла значение его вопроса. Просто никогда не задумывалась, что значило мое имя. Помню только, что в детстве меня жутко бесило, что во дворе мальчишки дразнили меня «Пчела Майя» …
– Вода, – улыбнулся он снисходительно своими полными губами с чувственными изгибом, – на моем языка оно означает «вода» …
Наши глаза снова пересеклись. Я тут же одернула себя, потому что вот так смотреть на восточного мужчину– это просто дерзость, какую бы роль я сейчас ни играла.
– Где ты учила арабский язык? Почему работаешь здесь? – последовали следующие его вопросы.
Мне кажется, или мы поднимаемся наверх уже целую вечность?
– В институте восточных языков. У меня не работа, это… языковая практика, – произнесла и покраснела, потому что в этот момент все присутствовавшие разразились гортанным смехом.
Шейх тоже улыбнулся и вдруг резко огорошил меня своим весьма беглым русским:
– Прости моих людей, Майя. Они не понимают, каким сложным является изучение арабского языка. Ты неправильно использовала слово «языковой». Ты сказала «лизаний»– это то, что связано с языком как частью тела. А здесь надо говорить: «Ляховой», то есть лингвистический. «Тадриб люхавий»– языковая практика.
Я кивнула, понимая, что сейчас сгорю от стыда и ужаса, как нелепо опростоволосилась.
– Кело, – обратился он к амбалу, стоящему по левую руку от меня у стены лифта, – ты и двух слов не можешь связать на фусхе (араб. – литературный язык), а русская девочка уже неплохо на нем говорит. Ыб алейк (араб. – стыд тебе).
Все это тоже было преднамеренно произнесено на литературном арабском, явно для меня. Возможно, и поняла я фразу получше, чем тот самый охранник– амбал.
Лифт, наконец, распахнулся. Секьюрити торопливо выскочили наружу, с ходу сканируя помещение. Шейх выходил следом за ними. В дверях он остановился и снова на меня обернулся.
– Тамер, – произнес он, когда мои удивленные глаза снова встретились с его, – меня зовут Тамер, Майя. Ты не спросила, но я все равно ответил…
Глава 5
– И что, прям так и сказал? – не унималась Машка, как и я, обреченная на утомительное и бездельное ожидание в комнате.
Я кивнула головой.
После небольшого кофе– брейка, который Шейх Тамер, в отличие от многих других делегатов, посвятил общению со СМИ, начались многочасовые переговоры «на полях». Среди нас были те счастливчики, которых даже как– то привлекли к переводу, но мы с Машкой, как и куча других сопровождающих, такой чести не удостоились. С одной стороны, в душе я была опечалена тем фактом, что получить настоящую практику не удалось, но вторая моя часть облегченно ликовала, что меня пронесло, так как морально я пока не чувствовала себя достаточно уверенной в языке, чтобы взяться за перевод.
– Все она врет, – надула губы еще одна однокурсница– Олеся. Мы с ней никогда не находили общий язык. Один из ее очередных парней еще на первом курсе имел неосторожность положить на меня глаз– отсюда и началась история нашей ненависти, вернее одностороннего негатива ко мне, перманентно исходящего от нее, – ты себя в зеркало видела, девочка– колокольчик? На фига ему нужна такая? Они приезжают в Москву за яркими приключениями и такими же яркими женщинами… Здесь и твои каблучища не помогут…
– А что, каблучища зачет! Мы с пацанами аж не узнали тебя, – вмешался Степа с идиотской улыбкой, – ты и правда красотка, Майя. Не зря Олеся так дохнет со злости и зависти!
– Иди в жопу, ботан!
– А ты пойди умойся, мымра! Каждое утро встаешь и окунаешь лицо в блюдце с тоналкой! Тебе ничего уже не поможет– ни каблучища, ни чулки с подтяжками, – начался традиционный нелепый хай однокурсников, стремящихся друг друга уколоть.
Я устало закатила глаза. Вечно одно и то же. Господа– студенты…
– Так, допустим, каблучища мои. У кого– то претензии? – враждебно прервала словопоток Катя. Катьку все боялись. Не только потому, что она была властной старостой на хорошем счету у деканата. Ее папа был одним из проректоров института. Но это нисколько ее не испортило как человека. И к служебному положению она никогда не прибегала. Зато всяких гнусных людишек, любящих буллинг и подтролливание, этот факт все равно останавливал…
Наша бессмысленная болтовня, за время которой мы успели и поссориться, и помириться, и посмеяться и обсудить все на свете, все затягивалась и затягивалась. Время шло, вернее, тянулось, как резина, а наша помощь, похоже, так никому и не понадобилась. На часах восьмой час вечера. Я начинала чувствовать себя, мягко говоря, не очень уютно… Мне еще тащиться на конечную станцию метро, а потом, отстояв в очереди, на маршрутке до дома…
– Девочки, – услышали властный голос Круэллы сверху, – ваша работа официально оговорена до семи вечера. Думаю, если не поступило никаких указаний от делегаций, к которым прикреплены, то уже и не поступит. Полчаса назад были закончены все переговоры, последние гости покинули бизнес– зал, разойдясь по номерам. Можете ехать домой. Завтра все без изменений. В семь тридцать утра будьте в лобби отеля, пожалуйста. Опять же, если не поступит других указаний от гостей.
Мы облегченно выдохнули. Слава Богу, и мне можно ехать и не думать, как добираться до дома. Дружно пошли в зону обслуживающего персонажа, к закрытой подсобке, где были наши вещи. Я облегченно скинула с себя туфли, натянула сапоги, шапку и куртку, засунула руку в карман и… ужаснулась… Телефона на месте не было…
Господи, но как так, а? Должно быть, я обронила его, когда на бегу скидывала вещи. Где теперь его искать? Мозгами понимала, что мой старый заморыш с западающими клавишами точно никому не нужен в этом царстве роскоши и гламура. На стойке регистрации на меня смотрят как на умалишенную, когда я, краснея, спрашиваю про свой старенький агрегат. Теперь без связи и что нужно об утере как– то говорить маме. У нас в начале нового года с деньгами всегда бывало туго. В январе не платили премию. И стипендию еще не начисляли. Что делать, понятия не имела… Такие траты сейчас явно совсем лишние, еще и на новые замшевые сапоги разорились– мама сделала подарок любимой дочери на праздник… Опустила глаза на уродливые разводы на прекратившуюся в корявую серую замшу и чуть не заплакала.