Шрифт:
Невысокий, загорелый и смотрящий с легкой насмешкой шатен тоже замер. Они так и пялились друг на друга, пока кто-то из знакомых не толкнул Фадеева в плечо и не увел на пару.
Он все не мог перестать думать об этих глазах. Словно привязанный, обернулся. Чтобы увидеть, как мальчишка смотрит ему вслед.
Столько лет прошло, а ничего не поменялось.
Тонул Максим в этих глазах. И совершенно не мог им сопротивляться.
– Вот и хорошо, – Лешка удовлетворенно выдохнул и снова повернулся к телевизору. – А что эта твоя студентка? Отстала?
– Если бы, – Максим скривился. Ему не хотелось расстраивать Орлова, поэтому не стал рассказывать о разговоре в столовой. – Пообещала отстать, но веры ей мало. Попросила только занятия не отменять.
– То есть, в эти выходные снова разыгрывать из себя примерную женушку? – хмыкнул Лешка, он поймал руки Фадеева в свои ладони и стал их поглаживать.
– Зачем? – наигранно удивился Максим. – Тебе не надо ничего разыгрывать. Ты ведь и есть примерная женушка.
– Ах, ты козлина, – со смехом взвился Лешка, мигом забывая и о фильме, и о Верещагиной.
Он развернулся, толкая смеющегося Фадеева спиной на диван и забираясь на него сверху.
– Готовься к мести! – кровожадно провозгласил он, забираясь руками под футболку Максима. – Она будет страшна!
Ох, черт.
Щекотки Максим действительно боялся. И Лешка, конечно же, прекрасно это знал. Бой был заведомо проигран.
Часть 1. Глава 4
***
Вторник и среда выдались совершенно непримечательными и спокойными.
Максим готовил вопросы к очередному коллоквиуму и параллельно писал статью для конференции. Она должна была пройти только в мае, но завкафедрой Ульрих постоянно торопил.
Вообще у Фадеева складывалось ощущение, что Ульрих давил. Кое-где пережимал. Словно хотел выжать из Максима как можно больше и быстрее. Странно, что еще с ножом у горла не стоял по поводу кандидатской.
Ее Максим писал довольно лениво. Точнее, медленно. Еще точнее, почти не писал последние пару лет. Он больше сосредоточился на преподавании. А Ульрих, как доцент старой закалки, грезил лишь научной работой.
– Максим Игоревич, – завкафедрой сделал приглашающий жест рукой, указывая на кресло напротив своего стола. Кресло было хорошим, как и вся мебель в их вузе. Не даром же коммерческий.
Фадеев с комфортом устроился, закинул ногу на ногу и раскрыл папку с правками, которую ему сунул Ульрих. Он быстро пробежал по тексту глазами. И, в принципе, практически со всем был согласен.
– Давид Германович, – Максим чуть нахмурился, – правда думаете, что это стоит выносить на конференцию?
Он указал на правку третьей страницы. Ульрих поморщился, потом возвел глаза к потолку и наконец выдал:
– Максим, будем честны. Этот вопрос глобальный, да. Но если ты его затронешь сейчас, а после – осенью в Париже, то это будет чудесным шансом для твоей кандидатской.
Ага. Вот оно. А то Фадеев уже расслабился. Ничего этот хитрый жук так просто не делал. И на конференцию эту посылал Максима только с одной целью – подвести его плавненько к основной теме.
Если честно, Максим еще не определился.
Слишком в его жизни все шло словно по рельсам. На третьем курсе начал думать над темой диплома. С подачи все того же Ульриха. Потом поступил в аспирантуру. А там уже и о кандидатской речь зашла. И на всех этих этапах Фадеев, будто слепой кутенок, шел за своим научруком. Его мнением особо и не интересовались. Просто совали все новые и новые задания. Ставили перед фактом. И двигали вперед.
Не то чтобы Максим был таким уж слабовольным, впрочем, наверное, где-то был, но это скорее будто бы было предопределено. Никаких мук совести, мытарств, бессонных ночей.
Слишком легко. Слишком по плану.
Возможно, это и не так плохо. Но Фадееву, будто Лермонтовскому герою, хотелось чуть больше страстей. Каких-то роковых событий. Какой-то борьбы. Надлома.
Скучно было ему в научном мире, вот что.
Нет, преподавать Максиму нравилось. Этого не отнять. Нравилось дискутировать со студентами, нравилось гордиться их успехами, нравилось видеть их отдачу. Да даже недовольство порой нравилось. В этом была какая-то жизнь. Какое-то движение.
А кандидатская – это просто серая пыль на вековых полках научной библиотеки. Ни на что не повлияет. Ничью жизнь не спасет. Простая формальность. Вся будущая научная карьера Максима Игоревича Фадеева – простая формальность. И был ли смысл?
Почему он решил познать экзистенциальный кризис именно в кресле перед Ульрихом этим вторником, Фадеев не знал. Не знал, но понимал, что стоило об этом поразмыслить.
Но бросив взгляд на горящие вечно перевозбужденного от науки глаза Давида Германовича, Максима вздохнул и кивнул.