Умершее воспоминание - совесть Логана.

— Нет, мне нравится здесь. И я хочу вернуться к твоим друзьям.

— О, уверен, они тоже ждут твоего возвращения.

Потом мы вернулись в гостиную. Народа заметно прибавилось, здесь стало теснее, музыка начала играть громче. Я не приглашал Эвелин на танец, но сам не знал, почему. Наверное, мне было всё же непривычно видеть её в этом обществе, в этом бесконечном шуме, в этом нескончаемом потоке разноцветных огней. Мы стояли в компании Джеймса и Кендалла, и Эвелин была полностью поглощена вниманием этих двоих пьяных кобелей. Но она ни на минуту не отпускала мою руку, словно боялась потеряться, словно она была моей маленькой дочерью.

Джеймс улыбался, говоря с моей спутницей, но всё же с тоской посматривал в сторону прихожей, ожидая чьего-то прихода. Я прекрасно знал, кого он ждал, но спрашивать об этом посчитал неприличным, ведь перед началом вечеринки мы оба с ним ждали своих спутниц, а теперь здесь была только моя Эвелин. А Изабелла так и не приехала.

— Прошу прощения, — сказал ловелас, не отрывая замученного взгляда от прихожей, — мне нужно на минутку отлучиться.

Было видно, что его интерес к Эвелин был не так силён, как его прежний интерес к другим девушкам. Признаюсь, сначала я не верил, что этот неисправимый Дон Жуан способен измениться, но со временем все мои сомнения рассеялись в воздухе. С тех пор, как Джеймс полюбил Изабеллу, он полностью изменил своё отношение к другим девушкам. Да, он мог сделать им пару комплиментов, мог пофлиртовать с ними, но сердце его неизменно принадлежало Изабелле.

Я увидел, что Маслоу направился к столу с алкоголем, и мне стало необъяснимо жаль его. Но я не успел подумать об этом: Эвелин обратилась ко мне сразу же после ухода Джеймса:

— Логан, можем мы уехать отсюда?

Я взглянул на неё с некоторой опаской и спросил:

— Что случилось?

— Я неуютно чувствую себя здесь. У меня такое ощущение, что всё это — совсем другой мир, к которому я не имею никакого отношения.

— Отвезти тебя домой?

— Нет! — Эвелин схватила меня за руку. — Только не домой. Но оставаться здесь я тоже не хочу.

Пока мы шагали к прихожей, она опять же не отпускала моей руки, и мне было приятно осознавать, что Эвелин искала во мне защиты, мне было приятно чувствовать себя нужным ей. Уже покидая гостиную, я заметил Джеймса. Он пил виски взахлёб, и я с сочувствием поднял брови, наблюдая за другом.

Мы приехали на набережную. Здесь тоже было немало народа, но они по крайней мере не уделяли нам с Эвелин столько внимания, сколько уделяли нам внимания гости на вечеринке Джеймса. Пока мы ехали сюда, я чувствовал, что сон подбирался ко мне со всех сторон, глаза закрывались, хотя на часах ещё не было полуночи. Вся суть заключалась в моём лекарстве, которое я обещал не принимать Карлосу. Но сегодня был особенный день, и я не хотел, чтобы Эвелин в случае чего узнала о моём самом большом недостатке. По этой же причине, к слову сказать, я не выпил ни стакана на вечеринке Джеймса.

Мы стояли у мраморных ограждений, облокотившись на них, и наблюдали за беспрерывным движением необъятного океана. Иногда на нас налетал ветер, выбивал волосы из причёски Эвелин, колыхал подол её платья. Я снял с себя пиджак и осторожно накинул его на свою спутницу, с трепетом задержав руки на её плечах. Она поблагодарила меня улыбкой.

— Какой он большой, — с восхищением проговорила Эвелин, плотнее кутаясь в мой пиджак.

— Ты про океан?

— Да. Он такой большой и такой старый. Как думаешь, сколько людей он помнит?

— Невообразимо много. Людям этого никогда не узнать.

— А сколько он помнит детей? — дрожащим голосом продолжала задавать вопросы Эвелин. — Сколько молодых людей? Это так страшно, что для океана они навсегда остались маленькими, совсем юными, что они уже никогда не вырастут и не увидят этого мира, а океан остался… Он остался и останется навсегда. Эти воспоминания причиняют ему боль, и ему никуда уже от неё не деться.

— Он забывает обо всём со временем, — произнёс я, но тут же зажмурился, осознав, что я только что сказал.

— Ты думаешь?

— Конечно. Невозможно запомнить всех. Но с другой стороны, может, это даже хорошо, навсегда остаться молодым. Пусть даже в памяти океана.

— А что, если и нас он видит молодыми в последний раз? Никто не знает, что будет с этой жизнью завтра.

— Ты права, никто, — грустно вздохнул я. — Не знаю, высохнет ли когда-нибудь океан, но мы только что увековечили память о себе. Океан будет помнить нас, а значит, и эта планета о нас не забудет.

— А если он всё же высохнет? — тихо спросила Эвелин, заворожено уставившись в одну точку. — Воспоминания о нас умрут? Они умрут вместе с океаном?

— Я не знаю.

Какое-то время мы стояли молча. Я с непонятным страхом думал над нашим разговором. Мимо проходили люди, и до моего слуха долетали обрывки их, казалось бы, таких беззаботных, житейских разговоров: семейный праздник… новая кофейня на Родео-драйв… приезд вредного кузена…

Эвелин обернулась, посмотрела куда-то и, улыбнувшись, сказала:

— Вот и Рождество, Логан.

Я тоже улыбнулся ей и с ужасом вспомнил, что даже не приготовил для Эвелин никакого подарка. Как глупо. Я собрался встретить с ней Рождество, но не подумал о рождественском подарке.