Мир перевернутый - Румянцева Киара

— Красота! То не одного, то сразу табун! — помимо воли вырвался у меня злой сарказм.

Вот так живешь себе и в ус не дуешь. А в один прекрасный день, а точнее утро (а утро действительно было прекрасно) врывается к тебе правда жизни в лице папашки, кучи долбанутых родственников и целый вагон бабла. Теперь вопрос: а нужно ли такое сомнительное «счастье»?!

Я уперлась руками в перила и низко опустила голову.

— Почему ты не сказал мне?! — Я хотела сказать это как можно спокойно, но все равно нотки отчаяния прорвались и голос дрогнул.

Ник тяжело вздохнув, отвел взгляд и заговорил слишком уж ровным голосом, для того чтобы поверить в то что парень действительно настолько спокоен, как хочет показать.

— Я приехал в Пантикапей с одной целью, увидеть тебя и может наладить отношения, хотя, честно скажу, особого желания поначалу не испытывал, — чуть заметно усмехнулся он. — Прошло больше полугода, и я успокоился, правда, не без помощи друзей. Но когда впервые увидел тебя, всю такую растрепанную, неуверенную, смотрящую на нас с откровенным страхом и недоверием, понял, что тебе будет очень сложно принять все то, что на тебя взвалится буквально через полгода. Тогда Зоран и посоветовал попробовать ввести тебя в наш круг, чтобы ты привыкла…Я пытался как-то наладить с тобой отношения, но ты все попытки пресекала, то откровенно огрызаясь, то просто сбегая. А я и сам не заметил, как вместо того чтобы подружиться, мне захотелось… большего. Я даже уже хотел рассказать тебе все, что происходит, но так и не нашел в себе силы. Поэтому и уехал в ноябре. Думал, если побуду подальше… забуду… тебя.

— Не получилось? — чуть охрипшим голосом спросила я.

Было и больно, и страшно слушать его. Наверное, Ник был прав, что не рассказал мне сразу. Собственную реакцию мне было не очень сложно представить, и она явно шла в разрез с понятием «тайна». Потому что, не смотря на то, что тетя Валя была для меня и отцом и матерью, все же я хотела иметь и нормальную семью. В детстве всегда думала, что увижу когда-нибудь отца. Правда с возрастом эта мысль медленно трансформировалась в обиду, а затем я и вовсе перестала об этом задумываться. Но все равно где-то глубоко внутри жила надежда. И узнай я, что мой отец жив-здоров, да еще и брат есть… УУУ, чего бы я тогда учинила! Это сейчас я более здраво рассуждаю, а буквально полгода назад адекватной реакции вряд ли бы получилось.

— Прости меня… — Ник все же подошел чуть ближе и осторожно, словно боясь прикоснуться, убрал с моего лица черные пряди, которые нещадно трепал ветер.

В ответ я едва заметно улыбнулась, хотя, если честно, реально смешно. Он что думает, я до сих пор злюсь на него? Нет, Ник, прошло время глупых обид и наигранных истерик на гормональных основах. Я сейчас так явственно понимаю всю свою наивность и желание «поиграть», что становиться даже неловко.

— Люблю тебя…

Порыв ветра вместе со словами срывает тонкий бардовый шарф, подхватывает его, сюрреалистичным мазком воздушной кисти проводит размашисто по серому холсту, комкает в своих невидимых руках и роняет каплей крови на тусклый бездыханный небосвод. И тут же раскрывает широкой полосой на стальном фоне и снова безжалостно сминает легкую ткань, унося с собой. И все это в какую-то жалкую секунду моей персональной вечности. Багряное пятно все еще бьется в небе за право разбавить однотонность, а меня уже обнимают нежные руки, губы шепчут ласковые слова, чужие чувства согревают, и надежда сдается на милость победителю, прекращая свое существование. Не вымирает как класс в моем мироощущении, а просто перерождается в новую ипостась.

— … я не могу тебя отпустить… должен, но не могу… не хочу… Я люблю тебя, — зеленые глаза смотрят на меня с тревогой и готовностью по первому моему слову перевернуть этот мир… И я согласна! С ним мне не страшно, нисколечко. В конце концов, совсем недавно я собиралась сделать то же самое.

Но сейчас не время. Точнее, оно уже прошло, а мы и не заметили.

— Эрденко, — я улыбнулась, стараясь объяснить то, что для меня и так ясно, а вот для него еще непостижимо, — все-таки какие вы зависимые…

Ник молчит. Правильно, он еще не понимает, не осознает, да и не может осознать. Ведь это моя правда жизни и моя вера. Только я могу решиться и сделать, пропуская ту стадию, когда дается возможность отговорить или обдумать, уклониться, прислушавшись и к голосу разума, и к собеседнику.

— Ирина… — растерянно и в тоже время недоверчиво, произносит Ник.

Ага, понял — ну что же, вот тебе еще одна наука.

— Не будет никакой Наследницы… — мягко проговорила я. — В конце концов, моя фамилия Райвайн, а не Эрденко, а еще у меня есть ты, и большего мне не надо.

— А что тогда у меня? — спросил он.

Я вижу, как смятение медленно, но верно покидает его взгляд, но пока не полностью, все еще колебания и возможная ошибочность моего решения не могут просто так оставить его.

Самоедство великая вещь, но только не в этом случае.

— У тебя есть право наследования и отец, — улыбнулась я.

— Ты не понимаешь, — сокрушенно покачал он головой. — Там огромные деньги, это почти двадцать пять процентов общих ежегодных доходов, и они принадлежат только тебе, я не могу их наследовать.

— Неужели? — усмехнулась я. — А не ты ли сын Левана?

— Но, Ирина…

— Что, Ирина? Никто не знает, что я его дочь. А я не собираюсь об этом объявлять.

— Он тебе не позволит! — твердо проговорил Ник

— А мы у него и спрашивать не будем, — подмигнула я. — Скажи, ты никогда из дома не сбегал?

— Сбегал, — засмеялся Ник. — Знаешь… Леван любил меня. Наверно поначалу он действительно усыновил меня с холодным расчетом, но потом… Кроме самой причины, которая впоследствии стала, не особо актуальна, больше на него обижаться не за что. Он действительно заботился обо мне. Жаловаться по крайне мере я не могу. Если бы не поступок Марианны и не последующая ссора, кстати, первая крупная ссора между нами, он бы так и не сказал… Если так подумать и отбросить некоторые моменты, то он был замечательным отцом.